Статьи

Зигмунт Бауман, Винсент Делла Сала «Междувластие. Зигмунт Бауман беседует с Винченцо Делла Сала»

Полный текст будет расположен в книге 20 способов сделать дела в мире: интервью с ведущими глобальными мыслителями (Twenty Ways to Fix the World: Interviews with the World’s Foremost Thinkers) под редакцией Петра Дуткевича и Ричарда Саквы. Издание выйдет в свет в рамках проекта Совета по исследованиям в области соц наук и New York University Press (SSRC/NYUP, 2013), осуществляемого при поддержке Мирового общественного форума Диалог цивилизаций (Москва Вена).

Зигмунт Бауман сосредоточился на состоянии непрерывных конфигураций Interregnum (междувластия), в каком пребывает сегодняшний мир. Он считает, что сейчас мы смотрим увеличение разрыва меж политикой и властью, меж средствами, доступными для воплощения конфигураций, и масштабами заморочек, которые нуждаются в решении. По словам Баумана, в этом новом мире мы живем в аспектах неустойчивой или текучей модернити, где изменение единственная константа, а неизвестность единственная определенность. Это мир, лишенный цели и сходу далекий от конца истории. В таком контексте, по его мнению, Европа по-прежнему остается полем боя, на данный момент меж вестфальской моделью суверенных государств и новыми формами наднациональной политики и управления. Парадоксально, Европа стремится решить эту делему, включая воссоздание нового публичного страны и места, с помощью технократических средств неизбираемого бюрократического механизма. Бауман ставит вопрос, который считает основным для современной политики: как возвратить соц правительство в аспектах глобализации?

Винченцо Делла Сала: Многие комменты о нынешнем положении дел в мире отмечены предчувствием беды. Часто проводится параллель с 1930-ми гг. неустойчивый баланс сил, социальные и политические последствия рабской приверженности ортодоксальной экономической идеологии и двойной узел, о котором вы упоминали в связи с неадекватностью вестфальского страны в решении заморочек, показавшихся за его пределами. Разделяете ли вы миропонимание, что мы находимся на пороге соц, политических и экономических потрясений, политические последствия которых в лучшем случае неясны?

Зигмунт Бауман: Все зависит от выбора перспективы, говорил Фернан Бродель, имя которого сейчас, как обидно бы это не звучало, фактически забыто и не упоминается в дискуссиях. Сравнительные исследования, по самой своей природе имеющие привязку ко времени, по-разному проливают свет на ход событий и присваивают им другое звучание каждый раз, когда краткосрочная перспектива меняется на долгосрочную. Кризисы 1930-х гг. на данный момент можно рассматривать как предсмертную агонию эры строительства государств-наций и жесткой модернити с ее абсолютистскими амбициями и, как надо, тенденцией к тоталитаризму. Как такая агония сейчас в основном уже сзади: резвее это смерть нормативного регулирования, бесконечное дерегулирование и общий упадок общества (в целом полная противоположность амбициям и практикам предыдущей эры). От этого наши нынешние препядствия только обостряются. Если говорить о предыдущей эре то было время беспрецедентно смелых, даже дерзких, начинаний и самонадеянных планов выстроить тысячелетний Рейх. Была уверенность в том, что, по словам Сталина, нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики.

Современную эру лучше всего сравнивать с ранним, начальным периодом модернити временем разрушения старого режима, который очевидно утрачивал связь с реальностью, не умея верно оценить ни свершения людей, ни их бедственное положение. При всем этом отсутствовало четкое представление о нарождающихся формах общественной жизни, которые должны были прийти ему на смену (в британской прессе начала XIX века не найдешь и намека на осознание происходящих перемен, которые только к концу столетия стали называть промышленной революцией).

Современные страны находящиеся в нашем распоряжении политические инструменты высшего порядка не в состоянии гарантировать неприступность собственных собственных бастионов, не говоря уже о завоевании новых крепостей, разумеется находящихся за пределами их контроля как в пространственном, так и во временном отношении. Я считаю, что несопоставимость временных масштабов, характеризующих деяния и процессы нашего реального и будущего, и жесткие рамки сроков правления городских администраций единственно доступных инструментов, обеспечивающих коллективные целенаправленные деяния делает самый сложный двойной узел, в каком завязаны политические акторы. Правительства прислушиваются к своим избирателям только с прицелом на выборы раз в 5 лет. Но деяния и процессы, о которых идет речь, начались задолго до того, как они приступили к обязанностям, а реальный масштаб последствий станет ясен заблаговременно позже окончания срока той или другой администрации.

ВДС: Вернемся на 20 лет назад, в начало 1990-х годов. Тогда казалось, что будущее принадлежит непонятным и расплывчатым политическим структурам, таким как Европейский союз (его идентичность и принадлежность к нему, также организация политической власти строились с учетом текучести). Окончание холодной войны способствовало распространению оптимизма, но это был не единственный фактор. Ряд событий после головокружительных дней объединения Германии и Маастрихтского договора войны в бывшей Югославии, вступление Китая во Всемирную торговую компанию (ВТО), возникновение страны безопасности и т.д. позволял представить, что мир, может быть, не готов к Европе, а Европа не готова к миру. Используя название главы одной из ваших прошедших книг, я бы вожделел спросить: на данный момент мы ближе к миру, который теплее примет Европу, чем 20 лет назад?

ЗБ: По сути, тогда казалось, что мир стоит на пороге нового мирового порядка и готовится к последнему прыжку. Биполярное противостояние коммунизма и капитализма (или тоталитаризма и демократии) в протяжении полста лет успешно маскировало скрытые процессы глобализации и взаимозависимости, которые положили конец фактически трем столетиям движения к полному и безраздельному территориальному суверенитету муниципальных государств, базирующихся на 3-х китах экономической, военной и культурной автаркии. Когда биполярный период завершился, многие стали серьезно принимать лишенные всякого смысла заявления о конце истории в стиле Фукуямы, согласно которым, сметя с пути одно за другим препятствия последовательные и временные, блокирующие ее движение и замедляющие прогресс, история добилась или фактически добилась предопределенного конечного пт.

На практике падение Берлинской стены ознаменовало начало эры междувластия освеженной версии идеи Антонио Грамши, состояния, при котором имеющиеся в наличии средства деяния уже не работают, а новые, более адекватные способы еще не употребляются и даже не выдуманы. Это междувластие было обусловлено прогрессирующим отделением власти (способности вынудить что-то делать) от политики (способности решать, что делать). В конечном итоге появилось несоответствие меж задачами и инструментами: с одной стороны, власть больше становится свободной от политического контроля, а с другой политика больше страдает от недочета власти. Власть становится глобальной и внетерриториальной и вступает в конфликт с политикой, которая осталась такой же территориальной и локальной, как ранее.

Я полагаю, что неувязка Европы как мусорной корзины для глобальных вызовов и сходу ведущей лаборатории, где разрабатываются и тестируются способы и средства противодействия, борьбы и, необходимо надежды, полного устранения этих вызовов, с течением времени стала очень очевидна. Непосредственно внутри Евро союза и в определенной близости ведутся потенциально решающие битвы меж остатками поствестфальского порядка и новой, рождающейся в муках наднациональной политикой. Неважно какая последующая битва, обычно, заканчивается ничьей, в то время как победа в продолжающейся войне никак не предопределена. Но, несмотря на повторяющиеся сигналы волнения, точка невозвращения к устаревшей вестфальской системе на данный момент уже достигнута и, может быть, даже пройдена.

ВДС: Следующий вопрос вытекает из предыдущего. Видимо, мы просто переживаем период трансформаций и в один момент болезненно сообразили, что старые средства (т.е. вестфальское правительство и связанное с ним понятие суверенитета) не могут отлично справиться с современными вызовами, и нам еще только предстоит придумать, а позднее сделать то, что придет им на смену?

ЗБ: Когда больше 10 лет назад я пробовал раскрыть значение метафоры текучесть применительно к практикуемой сейчас форме общественной жизни, одной из неразгаданных загадок, приковывавших мое внимание, был статус человеческого бытия в аспектах текучей модернити: являлось ли это намеком, ранней версией, предзнаменованием или предвестником будущего? Или это резвее было временным, переходным, равно как и незавершенным и неустойчивым средним положением, интервалом меж 2-мя совершенно разными, хотя живучими и долговременными, полноценными и последовательными ответами на вызовы человеческой общности?

Пока я так и не пришел к разгадке, но все же склонен считать, что в настоящее время мы переживаем период междувластия. Прежние способы деяния уже не работают. Старый образ жизни, обретенный через зания или унаследованный, уже не подходит нынешнему conditio humana. А новые способы борьбы с вызовами и образ жизни, более подходящий для изменившихся аспект, еще не придуманы, не отлажены и не введены в действие. Мы пока не знаем, какие из имеющихся форм и установок придется сделать текучими и поменять. При всем этом, кажется, ни одна из их не застрахована от критики и практически все когда-нибудь будут изменены.

Еще важнее, что в отличие от наших предков у нас нет четкого представления о конечном пт назначения, к которому мы движемся. Это должна быть модель глобального общества, глобальной экономики, глобальной политики, глобальной правовой системы. Вместо этого мы реагируем на не так издавна возникшие трудности, экспериментируем, блуждаем в темноте. Мы пытаемся уменьшить загрязняющий эффект СО2, демонтировав электростанции, работающие на угле, и заменив их на АЭС, что только пробуждает в памяти призраки Чернобыля и Фукусимы. Мы резвее чувствуем, а не знаем (и многие отказываются это признавать), что власть (способность вынудить что-то делать) оказалась разбита от политики (способности решать, что делать, и определять ценности). Поэтому, не считая замешательства по поводу того, что делать, сейчас мы не представляем, кто будет это делать. Единственные институты коллективного целенаправленного деяния, доставшиеся нам от родителей, бабушек и дедушек, находятся в границах муниципальных государств и разумеется неадекватны, беря во внимание глобальные масштабы наших заморочек, их предпосылки и последствия.

Разумеется, мы остаемся такими же верными модернити, как и раньше, но эти мы современны и значительно выросли в количестве за последние годы. Вполне можно сказать, что на сей день все или фактически все мы во всех или фактически во всех частях планеты стали приверженцами модернити. А это значит, что сейчас, в отличие от ситуации 10- или 20-летней давности, любые уголки планеты, за редким исключением, подвержены всепоглощающему, неизбежному и неудержимому изменению, которое на данный момент называется модернизацией, и всему, что с этим связано, включая продолжающееся избыточное создание и обусловленную этим социальную напряженность.

Формы современной жизни могут различаться по ряду свойств, но их общей чертой является хрупкость, скоротечность, уязвимость и постоянная изменчивость. Быть приверженцем модернити значит модернизировать принудительно и одержимо не только бытие (оставим в стороне обыденную идентичность), ну и становление, которое остается незавершенным, не до конца определенным. Непринципиально какая новая структура, которая приходит на смену предыдущей, как та будет признана устаревшей и отслужившей свой срок, является только краткосрочным решением и объявляется временным до особого уведомления. Быть всегда, в хоть какой момент времени, после чего-то тоже неотъемлемая черта модернити. Время идет, и модернити меняет свои формы, как сказочный Протей. То, что ранее (ошибочно) называли постмодерном, а я предпочел более точно называть текучей модернити, сводится к все более широкому убеждению, что изменение единственная неизменность, а неопределенность единственная определенность. 100 лет назад быть современным означало стремиться к конечному состоянию совершенства, на данный момент это означает бесконечность улучшений, без какого-либо конечного состояния, которое никто не видит и не желает видеть.

ВДС: Как вы верно подметили, деяния конца прошедшего столетия ошибочно интерпретировались как конец истории. Касательно Европы числилось, что процесс европейской интеграции также ведет к концу истории, потому что позволяет избавиться от национализма и классового конфликта. Вестфальский порядок, который, как вы подчеркиваете, разрушается и замены ему не видно, по сути, заключался в управлении классовыми отношениями в современном промышленном мире и муниципальных интересах. Можно ли сказать, что нынешний экономический кризис в Европе вызывает тревогу непосредственно потому что столкновение экономических интересов, которое всегда просто помещалось в более широкий исторический контекст, не поддается определению в век текучести?

ЗБ: Можно и так выразиться. Казавшийся крепким каркас, на котором держалась плоть истории, разорван на части, и ни один институт ни на 1-ый взгляд, ни при тщательном рассмотрении не в состоянии собрать их воедино. Экономические интересы вновь, как и во времена отделения предприятия от домохозяйства (которое Макс Вебер позже определил как момент зарождения промышленной революции и современного капитализма), оказались в движении и имеют меньше точек привязки, вещественных или концептуальных, которые задерживают их на месте или ограничивают выбор траектории. Исходя из убеждений времени они переходят из 1-го кризиса в другой, что говорит об последующем раунде перераспределения глобального богатства и перегруппировки глобальных сил. Исходя из убеждений места они сдвигают локальные центры глобальных кризисов: капитализм следует модели паразитических животрепещущих форм организмы-хозяева, приближающиеся к истощению, лишаются собственных активов, которые уже не обещают быстрой прибыли от инвестиций, оказываются брошенными на произвол судьбы, а капитал возобновляет поиск новых, пока не на 100 процентов используемых хозяев. В последние 20 лет центр кризисов передвигался из Аргентины в Малайзию, в ельцинскую Россию, Мексику, Исландию, Ирландию, Грецию, а сейчас подбирается к Италии и Испании и угрожает покрыть всю еврозону. Ни одна страна на данный момент не застрахована от того, чтобы превратиться в следующее слабое звено бессистемной мировой экономики, которую поддерживает бессистемная планетарная политика. Последняя роль, отведенная муниципальным государствам, этим пережиткам вестфальской системы, применить права и возможности страны для легитимного сдерживания, чтобы защитить валютные рынки от непредсказуемых или целенаправленно игнорируемых последствий их свободы, также воскрешать их жертвы, которые могут оказаться очень послушными на следующем шаге паразитической эксплуатации.

ВДС: Как вы уже упоминали в собственных выступлениях, Европа более применима в качестве лаборатории для наблюдения за текучестью и междувластием. Вы писали, что на данной стадии власть отделяется от политики. Это в особенности очевидно на примере Евро союза, который изо всех сил старался представить аполитичным самый что ни на есть политический процесс строительства нового порядка. Сейчас ЕС находится в поисках консенсуса вокруг формы управления, что ярко иллюстрирует делему двойного узла, которую вам удалось идентифицировать. Можно ли сказать, что Евросоюз оказался удачным технократическим тестом в политике, но провалился в попытках сделать новые способы сподвигнуть и натаскать власть на решение соц целей?

ЗБ: Честно говоря, я не уверен. Полагаю, что Европа мучается под давлением тянущего в разные стороны двойного узла: она борется за единую политику, но употребляет для этой цели совокупность автономных и формально суверенных агентов, которые уполномочены лишь на легитимацию последовательных шагов на пути к единству. Только представьте себе современные централизованные национальные страны, которые в вопросе интеграции опираются на согласие провинций и округов и одно за другим теряют свои обыденные права. Представьте, что ситуация на дорогах современного города будет зависеть от утверждения правил дорожного движения водителями легковых автомобилей и грузовиков. Историю европейской интеграции осложняет резкое несоответствие меж целями и средствами, меж поставленной задачей и инструментами, избранными или имеющимися в наличии для ее выполнения. Пограничная линия, разделяющая автономию стран членов Евросоюза и прерогативы технократической политики неизбираемой бюрократии Брюсселя (или на бюрократическом языке границы меж централизованными и субсидируемыми функциями), ожесточенно оспаривается. В этой борьбе, которая уже превратился в необъявленную, но бессрочную войну, обе стороны употребляют общую для всех бюрократий стратегию: развязать себе руки и как можно крепче связать руки противнику другими словами, кинуть практически все на усмотрение и как можно меньше (лучше ничего) на решение другой стороне. Главный принцип заключается в том, чтобы стать элементом неопределенности в процессе принятия решений другой стороной, но помешать ей сделать то же самое. Членство в Европейском союзе, по сути, является контрактом по принципу ты мне, я тебе, на практике это сводится к тому, что неважно какая из сторон стремится зарегулировать часть, где речь идет о том, что берется, и дерегулировать часть о том, что дается.

ВДС: В своей книге Европа незавершенное приключение (Cambridge, Polity Press, 2004) вы указываете на то, как европейская соц политика, вдохновляемая христианско-демократическими и социал-демократическими идеями Конрада Аденауэра, Альчиде де Гаспери, Поля-Анри Спаака и Робера Шумана, стала предвестником кандидатуры европейскому порядку и международной системе, основанной на силовой политике. Как вы уже подчеркивали в Две тысячи четыре г., европейская соц модель подвергается грозному испытанию, потому что опирается на разработанные государством решения заморочек, показавшихся за пределами его границ. Может быть, она не устоит под воздействием нынешнего валютного кризиса, которое уже ощущается от Греции до Ирландии. Естественным решением кажется попытка реконструировать модель какого-нибудь примерного евро публичного страны, начав с политического союза. Но Евросоюзу, по-видимому, не хватает того, что вы назвали общим видением коллективной миссии. Нет ли риска, что, как предупреждал Карл Поланьи, в период междувластия целые общества, оказавшиеся сейчас под воздействием сил рынка без защиты социальной политики Европы, начнут отыскивать другие решения?

ЗБ: Вацлав Гавел, который знал практику политических действий лучше многих, если не лучше всех, отмечал: Чтобы предвещать будущее, следует знать, какие песни вожделеет петь цивилизация, но тут же добавлял: Загвоздка в том, что никто не знает, какие песни цивилизация предпочтет в дальнейшем году. Я полностью с ним согласен, потому что все мои умеренные зания ограничиваются политической теорией. Поэтому мой ответ на ваш вопрос да, похожий риск есть, но любые его оценки можно поставить под колебание как незапятнанные гипотезы.

За мою долгую жизнь маятник песенных предпочтений раскачивался в обе стороны. Потребность в соц государстве (пионерами которого, кстати, были Отто фон Бисмарк и Дэвид Ллойд Джордж) когда-то находилась за пределами понятий левого и правого, позднее произошел поворот, и появилась необходимость демонтировать соц правительство и сделать ставку на муниципальный консенсус. И в том и в другом случаях преобладающее миропонимание следовало за трансформациями капиталистической экономики, что отражалось в политике государств, ответственных за сохранение аспект для неизменного воспроизводства. В первом случае таким условием были удачные сделки купли-продажи меж капиталом и рабочей силой. Во втором (и это сохраняется до сих пор, по последней мере в нашей части планеты) удачные сделки купли-продажи меж клиентом и продуктом. Разумно, что средства, выделяемые капиталистическим государством на поддержание публичного страны, казалось более правильным использовать для рекапитализации банков и других кредитных учреждений. Но нетрудно додуматься, что такой сдвиг ведет к ослаблению взаимопонимания меж государствами и их гражданами хотя и отражается не столько в песнях, сколько в растущем недоверии к имеющимся политическим институтам и процедурам, также в политической апатии.

Здесь следует сделать одно замечание, поточнее поставить один принципный вопрос, который никогда ранее подабающим образом не ставили и уж тем более не пробовали решить. Как далеко можно зайти, защищая остатки публичного страны с помощью средств, находящихся в распоряжении 1-го страны или даже целой группы? Может быть, соц правительство ощутит себя реально защищенным только в рамках социальной планеты? Не правда ли, принципный вопрос, требующий тщательного пересмотра аксиологических и телеологических основ идеи публичного страны и еще до того, как можно будет приступить к плану сотворения пока не имеющихся политических институтов, в каких будет учтена необходимость такого пересмотра. И все это придется делать в аспектах сокращения, а не роста ресурсов планеты (возьмите, к примеру, не так издавна опубликованное детализированное исследование Харальда Вельцера о надвигающихся погодных войнах). В общем, жюри присяжных пока совещается и вряд ли скоро вернется с вердиктом, который поддержат все.

ВДС: В книге Культура как практика (London, Sage, 1999) вы пишете: “Мы”, которое складывается из включенности, приемлемости и удостоверяемости, это место вознаграждающей безопасности, отгороженное (хотя далеко не всегда так надежно, как хотелось бы) от пугающей дикости мира вокруг нас, населенного “ими”. Безопасность не будет обеспечена, если этим “нам” не будет доверено право принимать кого-то в свои ряды, также защищать тех, кто уже принят. Когда мы пытаемся заглянуть за границы междуцарствия и вновь используем Европу как лабораторию, считаете ли вы необходимым появление евро мы, чтобы можно было воссоздать социальную Европу вне рамок муниципальных государств?

ЗБ: Это взаправду должно стать первым шагом, хотя только первым, и, по всей вероятности, уже нацеленным на социальную планету и Европу, осознающую свою глобальную ответственность и берущую на себя эту роль. В общих чертах это изложено 10 лет назад в моей книге Европа незавершенное приключение и более детально представлено в недавнем исследовании Ульриха Бека о космополитике. Но добиться появления и укрепления евро “мы” можно только в сочетании с планом сотворения и введения в действие институтов, вобравших в себя опыт евро общества: теория и практика, институциональная логика и мировоззренческая логика могут идти только параллельно или, поточнее, в тесном сплетении, поддерживая и уплотняя друг друга.

ВДС: Вы пишете, взяв за базу идею Умберто Эко, о способности Европы говорить на особом наречии (идиоме), позволяющем ей играть совершенно иную роль в глобальном мире. Если мы более внимательно взглянем на дела Европы с соседями не только на востоке, ну и на южных берегах Средиземного моря, некоторые могут узреть, что Европа и Европейский союз действовали как империя сначала в отношении стран Центральной и Восточной Европы, которые присоединились к ЕС, а сейчас и их окружения. Можете ли вы сказать, что Европа является исчезающим посредником, или у нее все еще имеется имперский рефлекс?

ЗБ: Во всех случаях мотивирующего воздействия, во всех пограничных случаях, колеблющихся меж принуждением и убеждением, распространять европейское наречие (идиому) все равно что балансировать на узеньком канате. Здесь нет белого и темного, но есть бесконечное неограниченное количество цветов серого. Нет стопроцентной гарантии от имперского рефлекса что получится полностью, без искажений на практике придерживаться модели исчезающего посредничества или неформального, открытого сотрудничества, как выразился не так издавна Ричард Сеннетт в Hedgehog Review. Здесь неформальное означает, что правила сосуществования не разработаны и не установлены заранее, а складываются в процессе сотрудничества; открытое означает, что все приглашены сходу учить и обучаться; а сотрудничество в отличие от обыденных дебатов означает, что участниками движет не желание доказать, что они правы, а все другие ошибаются здесь нет победителей и проигравших, потому что все, кто опирается на сотрудничество, становятся мудрее и богаче, приобретая опыт и зания. Нереально брать на себя ответственность и при всем этом не учитывать подобные угрозы.

ВДС: Вы много пишете о модернити, постмодернити и модернизации. В протяжении последних 5 веков Европа являлась центром нарратива, связанного с модернити и модернизацией. Считаете ли вы, что она по-прежнему остается таким центром? Или появление новых держав, таких как Китай, Бразилия и ЮАР, испытывающих мощное воздействие современных импульсов, свидетельствует о возможности возникновения множества форм модернити?

ЗБ: В наше время космических скоростей (используя термин Поля Вирильо) и информационных магистралей маршруты вызовов, когда-то территориально привязанные к границам империй/цивилизаций (детально описанные Арнольдом Тойнби), утратили привязку к территориям. Модификации модернизации не появляются вслед за передвижениями имперских армий и территориальными захватами. Они способны давать ростки в хоть какой части планеты, просто преодолевая огромные расстояния, при всем этом в каждом случае прослеживаются эндемичные особенности исходной модели модернити. Богатства форм модернити нельзя избежать. Диверсификация неотъемлемое следствие нивелирования соблазнов и достижений, так же как дискретность общественного развития неотделима от его непрерывности. Кстати, это самый мощный аргумент в пользу овладения искусством неформального, открытого сотрудничества, также внедрения его на практике и развития в свете предложений, высказанных Ричардом Сеннеттом.

ВДС: Вы очень ярко описали междуцарствие, характеризующее современную эру, также пролили свет на бурные процессы модернизации. А если мы заглянем в будущее, найдем ли мы Протея модернизации в качестве неотъемлемой части социальной жизни? Способна ли текучесть когда-нибудь привести нас к определенности, которая покончит с междувластием? Если нет, что заставит нас почувствовать, что мы уже не находимся в трансформации, а перешли в новейшую фазу, хотя и нечетко определенную?

ЗБ: Мы оба можем оказаться правы. В конце концов, это только догадки, и какая из их верна, а какая неверна об этом можно будет судить только по прошествии времени, в ретроспективе. В ситуации междувластия может случиться все что угодно, и ничего нельзя сделать с полной уверенностью. Только после окончания этого периода побкдители перепишут историю его поворотов и зигзагов, ссылаясь на законы истории, и вынесут вердикт на страницах школьных учебников. Может быть, наше междувластие не поддается прогнозированию в главном, чем похожие периоды дезорганизации в прошедшем. Это связано с растущим разрывом меж способностью действовать и способностью определять цель деяния, т.е. с несоразмерностью средств и целей. Власть дрейфует в пространстве потоков Мануэля Кастельса, в то время как политика прочно заблокирована в местных местах. Никто не контролирует власть, а предоставленная сама себе она, как понятно, не способна к самоконтролю и не может проводить один и тот же курс сколько-нибудь длительное время. Освобождение власти от политического (или хоть какого другого) контроля ведет к смене полярности в логике рациональности Макса Вебера и ее извращению. Выходит, что средства секретируют или экссудируют цели вместо того, чтобы служить им. В конечном итоге все включая политических операторов независимо от их проницательности и прозорливости постоянно оказываются застигнутыми врасплох и неподготовленными к событиям.

Может ли такая ситуация длиться до бесконечности? Естественно, нет. Есть, так сказать, естественные пределы бега по минному полю, если при всем этом ничего не решать для обезвреживания мин и еще ставить новые. Мины нынешнего междувластия следствие невозможности поддерживать наш образ жизни, приводящий к обеднению ресурсов планеты и медленной, но верной эрозии животрепещущих аспект. Если к этому прибавить демографический рост (ожидается, что население планеты в ближайшие Две тысячи 30 лет достигнет Девять млрд), как более красноречиво и убедительно показал Харальд Вельцер, ситуация предвещает начало войн за перераспределение дефицитных ресурсов. Предупредить катастрофу можно, только если будет найдена и применена новая формула человеческого общежития другая сосредоточенности на экономическом росте (и, как следствие, продолжении ухудшения животрепещущих аспект) как на единственном лекарстве от всех соц недугов. Эту формулу употребляют и изо всех сил защищают доминирующие на данный момент державы. Если ничего не будет предпринято, массы людей будут уничтожаться не по идеологическим причинам, как их дедушки и бабушки. Предпосылкой станут ресурсы, которыми они располагают и которые стремятся сохранить для собственного выживания, но на которые кто-то другой положил глаз.

ВДС: Как писал Грамши, междувластие это период великой непостоянности, и последние муки старого порядка могут привести к colpo di coda (в один момент перенести в прошедшее). Многие в Европе, глядя на опыт Италии, Венгрии и Румынии, страшатся, что последние деяния это не предсмертные муки, а неожиданные повороты вспять, которые способны вернуть нас вспять в период непостоянности, а многие процессы, благодаря которым, как мы считали, была преодолена точка невозвращения, пойдут в оборотном направлении. Являются ли эти опасения преувеличением или неопределенность трансформаций открывает места для политических и соц движений, реакция которых на кризисы эксплуатирует отсутствие ясности по поводу пт назначения и четкой картины в зеркале заднего вида?

ЗБ: Старенькый библейский призыв Вернитесь к своим кущам, сыны Израиля! кажется пророческим, если поглядеть на перспективы развития событий, о которых вы говорите. Ксенофобия, желание отгородиться от чужаков и держать их на расстоянии или вообще избавиться от их раз и надолго, распространяются и нарастают везде, включая самые неожиданные регионы, которые пребывали в забвении и, казалось, останутся там еще надолго. Нельзя сказать, что эта неприязнь нет, ненависть по отношению к иммигрантам и другим чужакам появилась ниоткуда. Наше все более раздробленное общество потребителей, не склонное приветствовать человеческую солидарность, порождает конкурентнсть, соперничество, рвение доказать свое достоинство, склонность к злобы, вытеснению и изоляции. Неприязнь по отношению к другим группам и категориям позволяет людям выпустить пар и хотя бы отчасти избавиться от скопленных страхов и злобы но это также говорит и о ностальгии по утраченному чувству товарищества и солидарности. Линчевание злополучных иностранцев (и сжигание аллегорических изображений кошмара и ненависти к другим), марши с неонацистской символикой и требованием к правительствам прогнать иммигрантов и не пускать новых, расистские манифестации, поджоги петард и потасовки на футбольных матчах в тесной компании и при поддержке таких же, как я Все это дает теплое и комфортабельное чувство мы, которое, пусть стремительно, делает сильное чувство праздника солидарности. Для людей, отягощенных кажущейся неодолимой неопределенностью, охваченных страхом оказаться брошенными и одинокими, переживающих за собственное бессилие и ничтожность, это взаправду манна небесная. Порция солидарности по выходным помогает нам пережить еще одну неделю ее очевидного и болезненного отсутствия. Ваш список стран будет расширяться, пока этот эрзац солидарности остается единственным, что способно предложить наше общество тем, кто в этом нуждается.

ВДС: Вы произнесли, что, в отличие от наших предков, у нас нет конечного пт назначения или, если желаете, проекта, который определил бы нашу цель, что дало бы нам чувство данного направления и позволило начать определять глобальное общество, глобальную экономику и глобальную политику. Кто эти мы, которые способны сформировать это глобальное общество и глобальную политику? Если одной из составляющих модернизации является рвение уничтожить все остатки вестфальской системы, то мы это совокупность индивидуумов, облеченных правами? Или мы уже можем начать созидать формирование глобального гражданского общества, которое более способно на рефлексию и политическое самосознание? Сможет ли глобальное общество и глобальная политика, о которых вы говорите, обеспечить предпосылки для преодоления нынешнего состояния хрупкости? Обеспечить крепкость, которая на данный момент кажется призрачной?

ЗБ: Глобальная политика (другими словами новый брачный союз власти и политики, но на данный момент на глобальном уровне) является не самоцелью, а средством награды целей всех и каждой в отдельности. План, разработка и воплощение в жизнь институтов глобальной политики на мой взгляд, это мета-задача или мета-условие, которое должно быть выполнено, чтобы все недуги, поразившие человеческую среду обитания, включая хрупкость аспект человеческого существования, были излечены или хотя бы ослаблены. Другими словами, это необходимое, но недостающее условие для подобного исцеления или ослабления недугов. Без этого у нас не будет инструментов, подходящих для действующего выполнения задачи.

А эта задача состоит ни больше ни меньше в конструктивном изменении сегодняшнего образа жизни на личном и общественном уровне. Не владея пророческим даром, я не могу, находясь в данной точке места и времени, предсказать, какую форму в конечном итоге примет это изменение, и не могу предвещать его содержание. Ни форма, ни содержание не предопределены, они возникнут в процессе конфигурации. На сто процентов может быть, но, что конфигурации повлекут за собой ниспровержение потребительской формулы решения заморочек и поисков счастья. Замену нынешнего типа общежития, который напоминает социальную фабрику конкуренции и соперничества, на нечто другое социальную фабрику солидарности и взаимного доверия. Восстановление взаимной ответственности общества и индивидума. Это должно стать основополагающим принципом человеческого единения, главным мерилом человечности. Это необходимо, если мы хотим, чтобы конфигурации привели нас к исцелению соц недугов, лежащих в базе наших нынешних и будущих заморочек.

ВДС: И последнее: послевоенный консенсус, основанный на либерализме, сыграл ведомую роль в распространении коллективной ответственности за риск в индустриально развитом обществе. Сможем ли мы выстроить глобальную политику, способную воссоздать эту коллективную ответственность, противостоять глобальным валютным рынкам и меркантилизации социальной жизни?

ЗБ: Все познается на практике. Сможем ли мы сделать то, о чем вы спрашиваете, покажут только предпринимаемые усилия. С определенной степенью уверенности можно сказать только одно: будущее населения земли (если у населения земли взаправду есть будущее) зависит от нашей готовности пробовать и от удачливости этих попыток.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *