Статьи

Самуэль Чарап «Использования Россией военной силы в качестве внешнеполитического инструмента: есть ли логика?. «

Начиная с вторжения в Крым в феврале Две тысячи четырнадцать года, Россия употребляет свои вооруженные силы за рубежом с беспрецедентной частотой. Зависимо от того, что считать внедрением военной силы, после Крыма таких случаев было уже до 5, в том числе:

  • Поддержка сепаратистов на Донбассе начиная с марта Две тысячи четырнадцать г.
  • Прямое военное вмешательство, кульминацией которого стала операция под Иловайском в конце августа Две тысячи четырнадцать г.
  • Военное вмешательство, которое окончилось захватом сепаратистами Дебальцево в январе-феврале Две тысячи пятнадцать г.
  • Военное вмешательство в Сирии начиная с сентября Две тысячи пятнадцать г.
  • Провокационные и рискованные маневры российских военных самолетов и кораблей поблизости от кораблей и самолетов НАТО, также других западных стран.

Такое поведение не может не вызывать опасений возрождения российского милитаризма в особенности после начала военного вмешательства РФ в Сирии, которое стало первой полномасштабной военной операцией за пределами постсоветского места со времен Афганистана. При тщательном анализе находится неограниченное количество параллелей меж всеми эпизодами внедрения вооруженных сил за пределами Рф, имевшими место с Две тысячи четырнадцать года. Такие параллели указывают на похожий образ действий или даже логику в решениях российского управления. С учетом нынешней международной ситуации стопроцентно может быть, что нас ожидают новые подобные эпизоды.

Понуждение и процессы силового убеждения

Во всех случаях внедрения силы Российской Федерацией с Две тысячи четырнадцать года имеется один базисный общий момент: Москва использовала свои вооруженные силы для награды определенных политических целей. Тактические военные задачи определялись стратегическими задачами в сфере политики; другими словами, Москва не преследовала чисто военных целей. Поэтому применение Россией военной силы логичнее всего рассматривать в качестве инструмента принуждения. Как писал в Одна тысяча девятьсот шестьдесят 6 году Томас Шеллинг в своей классической работе Орудие и воздействие (Arms and Influence, 2008, с. 5): Разница меж принуждением и применением грубой силой часто заключается не столько в инструментах, сколько в намерениях. Резня краснокожих племени Команчи с целью их полного истребления это пример грубой силы. А вот разорение их поселений с целью вынудить краснокожих подчиниться это пример силового убеждения, основанной на способности причинить оппоненту грозный вред.

По предложенной Шеллингом классификации, есть два вида принуждения: оборонительное сдерживание, с целью предотвращения определенных действий со стороны оппонента, либо наступательное сдерживание или понуждение: применение силы или угроза внедрения силы чтобы вынудить оппонента принять определенные шаги. Как отмечает Шеллинг, понуждение подразумевает деяния, заставляющие оппонента отойти с занятых позиций, смириться с требованиями или даже пойти на активное сотрудничество, чтобы избежать грядущего вреда от действий противника. При всем этом само по себе силовое давление нередко не способно добиться поставленных целей, но оно оказываются достаточно болезненными для оппонента, чтобы вынудить его пойти на уступки (с. 79).

Применение Россией военной силы разумеется представляло собой акты понуждения. К примеру, грозное поражение, нанесенное украинской армии под Иловайском, не привело к ее полному разгрому но оно показало, что Москва готова причинить Киеву грозный и нездоровой вред, и Киев в конечном итоге был должен поменять свое поведение (по последней мере, на какое-то время). Россия стремилась не только вынудить украинскую армию отступить, ну и силой усадить президента Украины Петра Порошенко за стол переговоров, что окончилось подписанием первых минских соглашений. Вот что по этому поводу говорил прошедший посол РФ в Соединенных Штатах Владимир Лукин, который участвовал в украинских переговорах с Две тысячи четырнадцать года: Забудь про ДНР и ЛНР. Задача [контрнаступления в августе Две тысячи четырнадцать г.] состоит в том, чтобы объяснить Порошенко, что он не может победить. Никогда. Войска, считай, не вводили. Но введут ровно столько сколько нужно, чтоб Порошенко это сообразил и сел за стол переговоров с теми, с кем Путин решит.

В этой связи, военный компонент российской политики следует рассматривать только как один из частей более широкого процесса силового убеждения, направленного на достижение политических целей. Как писал Шеллинг, похожий конфликт является по сути своей торгом, в процессе которого употребляются угрозы, требования, предложения и встречные предложения. Стороны предоставляют друг другу заверения, создают разные размены, идут на определенные уступки, посылают сигналы о собственных намерениях и красных линиях, зарабатывают себе определенную репутацию и преподают друг другу уроки (с. 135).

В похожих конфликтах нереально провести четкую грань меж войной и переговорным процессом. В этом контексте 6 рассматриваемых случаев использования Россией военной силы за рубежом являются частью 3-х отдельных процессов силового убеждения. Все случаи внедрения силы против Украины являются элементами начавшейся летом Две тысячи тринадцать года российской кампании по блокированию интеграции Украины в западные структуры. Военное вмешательство Рф в Сирии является частью международных торгов, спровоцированных сирийской гражданской войной, начавшейся в Две тысячи одиннадцать году. А рискованные маневры поблизости от кораблей и самолетов НАТО, видимо, связаны с многолетними попытками Рф предупредить или навести вспять наращивание военной активности стран НАТО в особенности США около собственных границ.[1]

Общие черты

Все три процесса силового убеждения имеют много общего. Во-первых и это самое главное, во всех 3-х случаях применение силы последовало только после того, как потерпели неудачу другие, ненасильственные, методы. Другими словами, военная сила была последним резоном, пущенным в ход, когда все другие не сработали. Россия поначалу пробует добиться собственного с помощью дипломатии, экономического давления, угроз, и т.д. и только после того, как все эти инструменты оказываются неэффективными, она прибегает к военным инструментам. За шестимесячный период, предшествовавший вторжению в Крым, Москва поначалу угрожала Украине экономическими последствиями, а позже и по сути ввела экономические санкции (июль-сентябрь Две тысячи тринадцать г.); предложила Украине большой пакет экономической помощи ценой в Пятнадцать миллиардов баксов (декабрь Две тысячи тринадцать г.); и вела активные переговоры с Западом (соглашение, достигнутое 20 один февраля Две тысячи четырнадцать г.), до того как применить свои вооруженные силы. В случае с Сирией, Москва тоже решала активные и широкие дипломатические усилия, поставляла орудие Сирийскому правительству, и даже пробовала организовать оппозицию, до того как прийти к выводу о том, что единственный способ добиться урегулирования на собственных аспектах это использовать свои вооруженные силы для конфигурации силового баланса. Из всего этого можно сделать принципный вывод: когда у Москвы не выходит добиться собственного, эта неудача является предвестником возможного внедрения силы с ее стороны.

Но у Москвы довольно часто не выходит добиться собственного а на военное вмешательство она пошла только в тех случаях, когда ставки ей представлялись в особенности высокими в сравнении с другими региональными или глобальными кризисами. В Кремле считают, что, если бы ситуация в Сирии и в особенности в Украине (также в конфронтации с НАТО) стала развиваться по наихудшему сценарию, это нанесло бы очень грозный удар по российской гос безопасности. Таким образом, все три процесса силового убеждения, которые добились порога внедрения военной силы, были связаны с жестокими опасениями по поводу гос безопасности или безопасности правящего в Рф режима. Не считая того, целью Москвы было предупредить или навести вспять понесенные (как ей представляется) геополитические утраты, а не сделать какие-то геополитические приобретения. Россия стремилась вернуть Украину в свою сферу воздействия после того как Майдан её оттуда вырвал. Она пробовала предупредить свержение сирийского режима повстанцами. Она желала заблокировать развертывание сил НАТО там, где ранее таких сил не было. Россия пока еще никогда не прибегла к использованию военной силы для распространения собственного воздействия на местности, где ранее она воздействия не имела, или для резкого конфигурации в свою пользу уже сложившегося баланса.

Практически военные операции в 3-х упомянутых процессах силового убеждения также имеют свои принципные особенности. Москва употребляет ровно столько сил, сколько необходимо для решения политического вопроса, наименее. Например, в конце августа Две тысячи четырнадцать года к интервенции пришлось прибегнуть только когда стало ясно, что стратегия использования прокси-сил сепаратистов находится на грани катастрофы. Но сама интервенция была очень ограниченной, никакие высокотехнологичные системы вооружений не были использованы и основная часть армейских сил, сосредоточенных у границы с Украиной, так эту границу и не пересекли. Как Украина согласилась на Минск-1, неизменные подразделения российской армии ее покинули. Шеллинг отмечает, что ограниченное внедрение силы является соответственной чертой стратегии принуждения: Принудительные военные деяния могут вестись отдельными, точно отмеренными дозами; в случае с внедрением грубой военной силы это не приемлимо (с. 172). По мнению создателя, на другими словами три основных предпосылки. Во-первых, само насилие в рамках концепции принуждения силой нужно только для обозначения возможных последствий: эффективность принуждения зависит в главном от масштаба нависшей угрозы, чем от уже нанесенного вреда. Логика дипломатии в главном определяет деяния, чем логика схватки. И хотя логика дипломатии не всегда обязательно означает осторожность при принятии решений, она просит наличия впечатлающего запаса возможности нанесения вреда в предстоящем. Во-вторых, резвое применение подавляющей военной силы может быть нужно для награды военных целей, но совсем не обязательно для награды целей политических. В конце концов задача войны с целью принуждения — вынудить противника вести себя как надо, а не уничтожить его (с. 173).

Следует также принять во внимание, что во всех рассматриваемых случаях Россия настаивала на согласовании собственных действий международным нормам. В Крыму она ссылалась на соглашение о базировании на полуострове Черноморского флота, также на принцип самоопределения. На Донбассе российское управление опровергает сам факт собственного военного вмешательства. В случае Сирии, Кремль нередко напоминает, что его войска там находятся по приглашению Асада. Эти резоны служат двум целям. Во-первых, они обеспечивают некое подобие международно-правовой легитимности, которая позволяет Рф укреплять свою репутацию ответственной мировой державы. А во-вторых, они подчеркивают приверженность Кремля своей собственной трактовке международного порядка, при которой 5 постоянным членам Совбеза ООН позволено при необходимости обходить международные правила но на словах они должны их всегда тщательно придерживаться. По этой логике, деяния Рф не являются ревизионистскими. Ревизионизм по этим представлениям это не только нарушение правил, ну и бравирование этим нарушением.

Необходимо отметить, что вооруженное понуждение может привести к прямо оборотным результатам. Силовое давление временами приводит не к повиновению, а к сопротивлению. В качестве примера Шеллинг приводит американские бомбардировки Северного Вьетнама, которые так и не заставили его окончить оказание поддержки силам Вьетконга. В Украине и Сирии внедрение силы было намного успешней в плане принуждения к переговорам Запада, чем противостоящих сторон на земле. Даже в случае важной эскалации конфликта в Украине маловероятно, что Москва сможет обеспечить подходящий уровень поддержки урегулирования на российских аспектах среди самих украинцев. Аналогичным образом, российские бомбардировки в Сирии успешно вынудили госсекретаря США Джона Керри не один раз летать в Москву и Женеву на переговоры, но сама сирийская оппозиция оказалась еще больше устойчивой к попыткам силового принуждения.

Выводы

Данный анализ приводит нас к двум принципным выводам одному обнадеживающему, а другому тревожному. С одной стороны, выраженная модель поведения указывает наличие общей логики в действиях Рф. По этой логике, количество возможных вероятных сценариев, которые могут привести к новым интервенциям, невеликое.[2] Такие сценарии требуют, чтобы ставки были для Рф достаточно высоки; при всем этом Москва должна стремиться предупредить развитие событий, которое она воспринимает как сдачу собственных геополитических позиций. За пределами близкого зарубежья Рф потенциальные сценарии, удовлетворяющие этим нюансам, в данный момент не просматриваются. Но они вполне могут показаться в предстоящем в рамках нового регионального кризиса на Ближнем Востоке или в Восточной Европе. В любом случае, до того, как будет применена сила мы еще увидим несколько попыток Москвы добиться собственного другими методами и средствами. Превентивная дипломатия должна помочь остановить такую эскалацию до того, как Россия прибегнет к военным инструментам.

С другой стороны, логика действий Рф означает, что потенциал нечаянного конфликта меж Россией и НАТО довольно велик и, скорее всего, будет нарастать. Мы уже сейчас находимся в разгаре процесса силового убеждения НАТО Россией в Балтийском регионе. Пока российские пробы понуждения не принесли хотимого результата, вызвав сопротивление вместо ожидавшихся в Москве уступок. В ответ на российские пробы поднять ставки в силовой игре НАТО нарастило присутствие собственных сил в регионе на ротационной базе, прирастило интенсивность патрулирования воздушного места над Балтикой и т.д. Не считая демонстративно рискованных маневров собственных самолетов и кораблей, Россия также начала увеличивать численность войск, развернутых в своем Западном военном окружении, также развивать там новейшую военную инфраструктуру. В рамках логики, которую мы усматриваем в российских шагах, Москва вполне в состоянии сделать новые меры, призванные вынудить НАТО поменять свое поведение.

ПОНАРС Евразия

[1] Шеллинг называет демонстративно рискованные и провокационные шаги, которые желает приводят ситуацию к грани войны (brinkmanship), формой понуждения, осуществляемого способом манипуляций на общем риске войны. Это может быть введение мероприятия, которое может выйти из-под контроля, также запуск процессов, которые влекут за собой риск нечаянной катастрофы. Риск в такой стратегии является преднамеренным, а не катастрофа. Похожий риск эксплуатируется, [чтобы] запугать оппонента (с. 99, 91, 102).

[2] Здесь не учитываются мелкие антитеррористические операции за рубежом, потому что они ведутся в ограниченных масштабах уже много лет.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *