Статьи

Пётр Дуткевич, Шимшон Бихлер «Капитализм как режим власти. Пётр Дуткевич беседует с Шимшоном Бихлером.»

Пётр Дуткевич беседует с Шимшоном Бихлером. Полный текст его интервью с Бихлером и Нитцаном будет расположен в книге 20 способов сделать дела в мире: беседы с ведущими глобальными мыслителями (Twenty Ways to Fix the World: Conversations with the World’s Foremost Thinkers) под редакцией Петра Дуткевича и Ричарда Саквы. Издание выйдет в свет в издательстве New York University Press, New York London, 2014; World Public Forum (Мировой общественный форум Диалог цивилизаций).

ПД: Давайте начнем с общей картины сложившейся экономической системы: пожалуйста, обернитесь вокруг и скажите, в чем вы видите главные особенности нынешней рыночной системы?

ШБ: Ваш вопрос обременен еще большим подтекстом, чем может показаться на 1-ый взгляд. Как я себе представляю, обрисовывать нынешнюю экономическую и рыночную систему значит соглашаться с этими определениями как с объективной реальностью или само не много считать их полезными понятиями. Но являются ли они такими?

ПД: Так какими определениями вы бы воспользовались? Имеется ли другой подход?

ШБ: Да, имеется, но до того как к нему перейти, нам нужно определиться с неувязкой в рамках обыденного подхода. На мой взгляд, такие фразы, как финансовая система и рыночная система это неправильная терминология, потому что они неактуальны и вводят в заблуждение. На данный момент они чаще употребляются в качестве идеологических лозунгов, а не научных понятий. От частого их употребления смысл капиталистических реалий никак не проясняется. Естественно, так было не всегда. В XVII и XVIII веках, когда капитализм еще находился в стадии становления, не было необходимости в апологетах рынка. Напротив, рынок воспринимался как носитель прогресса могущественный институт, предвестник свободы, равенства и терпимости. Посетите Лондонскую биржу, писал Вольтер. Это куда более достойное место, чем Королевский суд. Там вы найдете представителей всех народов, которые тихо работают над повышением благополучия. Там магометанин, еврей и христианин обращаются вкупе так как будто бы все они одной веры. Они никого не называют “неверными”, если только кто-то не становится нулем. Рынок оказал глубочайшее воздействие на историю Европы отчасти потому что появился в, казалось бы, малоподходящей обстановке. После вторжения кочевых племен и падения цивилизации правительского Рима в Европе первого тысячелетия новой эры установился очень раздробленный соц режим, который мы называем феодализмом. Он опирался на автономные сельские поместья, где землю обрабатывали крепостные крестьяне, а управлялись они жестокой знатью. Технологические ноу-хау в тот период были очень бедными, урожайность культур низкой, а торговли фактически не было. Властные дела узаконивались священным понятием общественной пирамиды, которую составляли приоры, вояки и землепашцы (или, если говорить более политизированным языком, духовенство, знать и крестьяне). Купцам и финансистам в этой структуре не было места.

Но это продолжалось недолго. Феодальный порядок начал распадаться в первой половине второго тысячелетия нашей эры, и его упадок сопровождался и в некоторый мере даже ускорялся оживлением торговли и ростом таких купеческих городов, как Брюгге, Венеция и Флоренция. Эти конфигурации ознаменовали формирование совершенно другого общественного строя городской цивилизации, породившей новый правящий класс, известный как буржуазия. Это был беспрецедентный в истории научно обоснованный ненасильственный переворот и возникновение новой культуры, которую мы называем либеральной.

В силу европейской специфики этого процесса рынок стал символом отрицания старого режима. В противоположность феодализму, с которым ассоциируется коллективистский, застойный, суровый, малосведущий и жестокий режим, рынок сулил индивидуализм, рост, благосостояние, просвещение и мир. И непосредственно этот более ранний конфликт меж властью феодалов и капиталистическими устремлениями позже выкристаллизовался в то, что большая часть людей в наши дни воспринимают как очевидный дуализм: контраст меж государством (политикой) и рынком (экономикой).

В согласовании с обыденным представлением о бифуркации экономика и политика это ортогональные сферы, одна горизонтальная, а другая вертикальная. Экономика сфера независимости, производительности и благополучия. Собственного рода расчетная палата, где в обмен на чеки удовлетворяются желания и мечты, арена добровольной деятельности, на которой автономные агенты занимаются созданием и обменом для улучшения своей жизни и роста своей полезности. В отличие от нее политическая система городских организаций и институтов средоточие власти и контроля. Структура свободной экономики плоская, политика иерархична по своей природе. Это командная система, которая держится на принуждении, угнетении и послушании.

Экономика, а точнее рыночная экономика, считается производительной силой, создающей богатство. Она эффективна (сводит к минимуму издержки) и гармонична (стремится к равновесию). Не считая того, в ней находится свободная конкурентность, и она стремится к умножению благосостояния (за счет большего роста полезности). Если предоставить ее самой себе (другими словами не ограничивать свободу предпринимательства laissez faire), то она способствует благосостоянию общества (поддерживая экономический рост и увеличивая богатство стран). В отличие от нее, политическая система склонна к расточительности и паразитизму. Ее цель не создание, а перераспределение благ. Ее представители политики, городские чиновники и бюрократы стремятся к власти, положению и престижу. Они жаждут вмешиваться в экономику и монополизировать ее. Они облагают налогами, заимствуют и тратят средства, а в процессе этой деятельности душат экономику и делают ее малоэффективной. Временами внешние предпосылки и крах рынка требуют городского вмешательства. Но это вмешательство, как утверждается, должно быть минимальным, временным и подчиняться основополагающей логике экономического развития.

ПД: Стало быть, рынок делает функцию новой идеологии для буржуазии?

ШБ: Совершенно верно. Представление о рынке, которое я только что обрисовал, во многом должно Адаму Смиту шотландцу, жившему в XVIII веке, который преобразовал идею рынка в главный политический институт капитализма. Изобретение Смита помогло буржуазии ослабить, а позже совершенно ниспровергнуть феодально-монархическое правительство, и это только для начала. Довольно скоро рынок стал главной идеологией победившего капиталистического режима. Он помог капитализму распространиться по всему миру и победить такие конкурирующие режимы, как фашизм и коммунизм. В Российском Союзе, где создание подчинялось хаотичному планированию и сопровождалось тираническим правлением, организованным насилием, открытой коррупцией и ограниченным потреблением, рынок символизировал другую жизнь. Другой мир свободы и богатства. И это восприятие все еще вбивается в наши головы идеологами капитализма. В конечном итоге нам внушается, что есть только один выбор: рынок или Госплан. Если мы не выбираем эгоцентризм и свободу, то будем обречены на планирование и тиранию, и на этом весь выбор заканчивается. Другой кандидатуры не существует по последней мере, так утверждает догма.

Идейный фундамент, подводимый под эти аргументы, был заложен в конце XIX века после формального разделения классической политэкономии на две самостоятельные научные дисциплины: политологию и экономику. Термин экономика (economics) был выдуман Альфредом Маршаллом (Кембриджский институт) для обозначения новой маргинальной, или неоклассической, доктрины политэкономии. Маршалл также написал 1-ый учебник по экономике (изданный в Одна тысяча восемьсот девяносто г.), где определил жесткие рамки этой дисциплины, разработал ее дедуктивный формат и привел многочисленные примеры, которые до сих пор употребляются.

Экономика так и не стала настоящей наукой по одной обыкновенной причине: это было нереально. Наука по своей природе скептична. В отличие от бесконечно уверенной в собственной правоте религии, опирающейся на догмы, наука базирована на колебании. Она не апеллирует к обрядам и неизменяемым догматам, но ищет новые объяснения постоянно расширяющихся горизонтов. Она пробует не оправдывать, а понять. В этом смысле экономика не похожа на науку. Напротив, она стремится не объяснить капитализм, а оправдать его. Когда экономика впервой появилась на свет в конце XIX века, капитализм уже одержал победу. Но он в те годы отличался последней непостоянностью, подвергался атакам со стороны многочисленных критиков и революционеров, поэтому нуждался в защите, и идейная защита была доверена новым жрецам либерализма экономистам. Чтобы справиться с этой ролью, экономисты разработали сложную систему математических формул, доказывающую, что свободная полностью нерегулируемая экономика, если такая возможна, по определению даст нам лучшее во всех возможных мирах.

Обыденный контраргумент, приводимый многими неортодоксальными критиками, состоит в том, что неоклассические модели могут быть элегантными, но имеют мало общего с реальным миром, в каком мы живем. И в этом наблюдении, естественно, большая толика правды. Но финансовая наука страдает от более глубочайшей и грозной задачки, которая чуток ли кем-то упоминается: она опирается на фиктивные количественные свойства.

Непринципиально какая наука зиждется на одном и более базисных количественных показателях, в каких выражены все другие величины. Например, в физике есть 5 базисных количественных черт: расстояние, время, масса, электрический заряд и тепло и все другие свойства инсталлируются на их базе. Скажем, скорость это расстояние, поделенное на время, а ускорение это временная черта скорости. Сила тяготения это масса, умноженная на ускорение. Если экономика наука, то она должна оперировать с помощью базисных черт, и экономисты молвят, что таковые имеются. Базисный количественный параметр неоклассической вселенной это единица гедонистических удовольствий, или ютил (единица полезности, util. Ред.).

ПД: Не могли бы Вы подробнее тормознуть на этом? Каким образом ютил может быть основой или фундаментом неоклассической экономики?

ШБ: Ответ начинается с традиционной бифуркации самой экономики на две количественные сферы: реальную и номинальную. По мнению экономистов, ключ в реальном секторе, так как это вещественный мотор общества, сфера вещественных активов и технологических ноу-хау, место производства и потребления, источник благосостояния. Номинальная сторона экономики вторична. Это сфера денежного обращения, цен, цены и средств, инфляции и дефляции, спекулятивных пузырей на фондовом рынке и его последующих обвалов. Будучи очень оживленной, номинальная сфера не живет собственной жизнью. Ее денежные величины просто отражают то, что происходит в реальном секторе временами точно, а временами приблизительно. Речь идет о количественном отражении: ценовые количественные свойства номинальных сфер отражают значимые качественные свойства реальной сферы.

В конечном итоге все количественные свойства в экономике сводятся к ютилам. Ютил предельная единица экономической науки. Это базисный количественный показатель тот строительный кирпичик, из которого состоит все здание экономики. Сами ютилы, подобно греческим атомам, всюду идентичны, но их сочетание приводит к появлению бесконечно сложных форм, которые экономисты называют продуктами и услугами. Неважно какая составная часть реальной экономики от общего объема производства, потребления и инвестиций до размера ВВП, военных расходов и технологического масштаба сумма производимых ютилов. А ценовые величины номинальной экономики например, цена промышленного бота в баксах (скажем, 5 млн долл.) и цена престижного айфона (500 долл.) просто отражение соответствующих реальных количественных черт, деноминированных в ютилах (их соотношение 10 000 : 1, если это отражение верно).

И здесь мы подходим к самой сути вопроса: этот ютил, считающийся базовой или предельной количественной единицей, из которой извлекаются другие экономические свойства, не поддается измерению и даже познанию! До сих пор никому не удавалось количественно отыскать ютил, и я очень очень сомневаюсь, что это кому-либо когда-то получится. Это незапятнанная фикция. И потому что все реальные экономические количественные свойства деноминированы в этой фиктивной единице, отсюда вытекает, что и эти свойства тоже фиктивны. Определять реальный ВВП или уровень жизни без ютилов все равно что определять скорость без времени или силу тяготения без массы. Следует отметить, что аналогичную критику можно использовать против обычного марксизма. Обычной единицей марксистской вселенной является общественно подходящий абстрактный труд. Это базисный количественный показатель; из него состоят все реальные величины, которые должны отражаться в номинальных сферах. Вместе с тем ни один марксист никогда их не определял.

Это похоже на притворство героев сказки Новое платье короля Ганса Христиана Андерсена. Студенты, ослепленные бесконечной зубрежкой практических заданий, даже не подозревают, что их расчеты лишены всякого практического смысла. Из памяти большинства профессоров, вышедших из мясорубки неоклассического образования, благополучно стерты все следы этой задачки (если представить, что они вообще ее понимали). А у статистиков, задача которых состоит в измерении экономики, нет другого выбора, как сочинять числа на базе случайных догадок, которые никто не может ни подтвердить, ни опровергнуть. Все здание подвешено в воздухе, и все хранят молчание, чтобы оно не свалилось.

ПД: Другими словами, вы утверждаете, что одно из немногих типо крепких оснований, на которых зиждется наша жизнь понятие о том, что экономические свойства поддаются измерению и что они объективны, это фикция?

ШБ: Ну и не следует забывать, что это господствующая на данный момент в мире идеология. Каждый винтик в корпоративной и военно-государственной мегамашине от бизнес-менеджеров и экспертов по городскому планированию до армейских офицеров и служащих Центрального банка, также валютных аналитиков, бухгалтеров и налоговых инспекторов образно говоря, имеет отношение к условностям и ритуалам этой доктрины. Все они слепо принимают на веру одни и те же мантры капиталистической матрицы, которые никогда не ставятся под колебание: что экономика производит блага, а политика паразитирует, что рынок все уравновешивает, а правительство дестабилизирует. И, естественно, нам нужно постоянно контролировать правительство, чтобы оно не позволяло себе никаких излишеств, выводить экономику из-под опеки страны и усиливать конкурентнсть.

Так что если вернуться к вашему первому вопросу, я не могу охарактеризовать современную действительность исходя из убеждений экономики и рыночной экономики, потому что эти категории сбивают с толку. Они впихивают нас в жесткий неоклассический шаблон, притупляют проницательность и душат воображение, делая творческое мышление невозможным. Если мы хотим преодолеть эти препятствия и мыслить открыто и непредвзято, то 1-ое, что нужно, расстаться с похожими категориями.

И пришла пора это сделать. Мы живем в аспектах глубочайшего кризиса, а кризисы такого рода временами приводят к интеллектуальному ренессансу. Они усиливают критическое мышление, порождают новые методы исследований и помогают нам сочинять другие формы деятельности. Великая депрессия 1930-х гг. стала катализатором такого возрождения. Этот кризис изменил наше представление об обществе и подходы к его критике. Он породил либеральную макроэкономику и антициклическую государственную политику, вдохнул новейшую жизнь в марксистское мышление и другие ветки радикализма в разных областях от политэкономии до философии и литературы. Кризис поколебал многие господствующие догмы и способствовал взаимному оплодотворению идейно оборотных подходов.

ПД: Некоторые молвят, что кризис 20 миллионов 70 две тысячи девять гг. стал спусковым механизмом для идентичной переоценки, но взаправду ли мы видим какие-то реальные конфигурации в восприятии экономики?

ШБ: Я так не думаю. Можно было бы ожидать возрождения наподобие того, которое вышло после Великой депрессии, но мы нигде не видим признаков такого возрождения. Малая горстка экономистов основной волны, включая Роберта Рубина, Джозефа Стиглица и Пола Кругмана, обрушилась с критикой на базы собственной науки. Но не считая нравственного негодования и еретических прогнозов, их критика не содержит ничего принципиально нового. Зато реальным разочарованием стала теоретическая слабость левых. В 1930-е гг. конструктивные движения и организации вдохновились новыми теориями капитализма и выступили с детализированным обоснованием его замены. На данный момент не происходит ничего подобного. Движениям антиглобалистов, зеленых и Оккупируй Уолл-стрит недостает этой энергетики, потому что им не на что опереться. Отсутствует освеженный теоретический фундамент, подходящий для построения новой идеологии, а без такого фундамента им тяжело сделать действенную критику капитализма, не говоря уже о том, чтобы предложить понятную кандидатуру.

Похожий недочет делает вакуум, который все чаще заполняют религиозные и праворадикальные движения. Потому что мировой кризис продолжается, и правящий класс балансирует на грани паники, существует реальная возможность массового сдвига на право, как это вышло в 1930-е годы. Мне кажется, этот сдвиг будет тяжело предупредить, не говоря уже о том, чтобы противодействовать ему или навести вспять при отсутствии совершенно новой теоретической кандидатуры.

ПД: Даже неолибералы соглашаются с необходимостью полностью переосмыслить или усилить политэкономию, потому что мы утратили животрепещуще важную связь меж политикой и рынком. Что же составляет сердцевину современной политэкономии?

ШБ: Сердцевиной по-прежнему является капитал, но нужно пересмотреть свое отношение к нему. Капитал это не средство производства, генерирующее гедоническое удовольствие, как молвят либералы, и не количественный показатель абстрактного труда, как доказывают марксисты. Резвее капитал есть власть и только власть.

Обратите внимание, что я сделал ударение на глаголе есть. Мы с Джонатаном Ницаном беремся утверждать, что капитал следует обдумывать не в связи с властью, но как саму власть. Подобного рода метафорический образ капитала очень расходится с традиционными вероучениями. Марксистские аналитики и экономисты основной волны часто связывают или ассоциируют капитал с властью. Они молвят, что капитал влияет на власть или что власть на него влияет, что власть может помогать в наращивании капитала или что капитал может усиливать власть. Но это все внешние связи меж отдельными явлениями. Они молвят о капитале и власти, а мы говорим о капитале как власти.

Не считая того, мы доказываем, что капитализм в более широком смысле лучше рассматривать не как способ производства или потребления, но как режим власти. Станки, создание и потребление, естественно, суть неотъемлемая часть капитализма, и они, естественно, играют важную роль в накоплении. Но роль этих средств в процессе скопления принципна только постольку, потому что опирается на власть.

Для пояснения нашей аргументации позвольте мне начать с 2-ух базовых понятий цены и капитализации. Капитализм и это признают и марксисты, и либералы организован в виде товарной системы единиц исчисления, деноминированной в ценах. Капиталистический режим в особенности восприимчив к тому, чтобы организовать все в системе единиц исчисления, потому что основан на личной принадлежности, а все, что находится в личной принадлежности, может быть оценено. Эта базисная особенность капитализма означает, что, потому что личная собственность распространяется как в физическом, так и в соц пространстве, цена становится универсальной единицей измерения, с помощью которой выстраивается здание капиталистического строя.

Но реальная модель этого числового порядка создается через капитализацию. Капитализация, если перефразировать физика Дэвида Бома, это порождающий порядок капитализма. Это гибкий, всесторонний способ, постоянно воссоздающий порядок капитализма или капиталистический строй.

ПД: Что непосредственно представляет собой капитализация?

ШБ: В самом широком смысле капитализация символическая финансовая субстанция. Это ритуал, в процессе которого капиталисты дисконтируют предполагаемые будущие доходы с поправкой на риск, приводя их к текущей цены. У капитализации очень долгая история. Она была выдумана в протокапиталистических бургах (городах) Европы XIV столетия, если не ранее. Она преодолела религиозное сопротивление ростовщичеству в XVII веке, которое стало обычной практикой среди банкиров. Математические формулы капитализации впервой артикулированы лесничими Германии среди XIX века. Идейные и теоретические базы капитализации заложены поначалу XX века. Понятие капитализации начало появляться в учебниках примерно в 1950-е годы. Это дало толчок процессу, который современные спецы называют расчетом валютных результатов. К началу XXI века капитализация стала самой могущественной религией на земле, потому что у нее больше последователей, чем у всех религий мира вместе взятых.

В наши дни капиталисты и все другие привыкли принимать капитал исключительно в смысле капитализации. Главный вопрос не в том, чем конкретно обладает капиталист, а в универсальной ценности этой принадлежности, определяемой как капитализированный актив.

ПД: Как действует механизм капитализации?

ШБ: Возьмем, к примеру, капиталиста, думающего о приобретении (или продаже) акции компании Exxon, которая приносит ежегодный доход в размере 100 баксов. Если учетная ставка равна 10% или 0,1, то актив может быть капитализирован при вложении Одна тысяча долл. (ожидаемый доход в 100 долл. при вложении Одна тысяча долл. означает предполагаемую доходность инвестиций в 10% или 0,1). Но сам по себе ожидаемый доход категория отчасти объективная, а отчасти личная. Объективная часть фактический доход, который будет известен в предстоящем допустим, 50 баксов. Но капиталист в нашем примере ожидает 100 долл., а это значит, что он или она излишне оптимистичны. Мы называем этот излишний оптимизм экстравагантными запросами, у каких есть числовое выражение в нашем примере это коэффициент 2. Если капиталист был излишне пессимистичен, предполагаемый заработок будет оценен только в 20 5 баксов. Ставка дисконта также состоит из 2-ух компонент: обычной доходности скажем, доходности сопоставимо безопасных облигаций швейцарского правительства и оценки риска. В нашем случае рядовая доходность может составить 5%, но если акции компании Exxon числятся в два раза рискованнее облигаций швейцарского правительства, ставка дисконта будет в два раза выше, на уровне 10% (=2х5%).

Неоклассики и марксисты признают существование капитализации но, потому что они считают капитал реальной экономической субстанцией, им непонятно, что делать с его символической ипостасью. Неоклассики выходят из этого тупика, заявляя, что в принципе капитализация это просто зеркальное отражение реального капитала, хотя на практике этот образ искажается из-за несовершенных рыночных устройств. Марксисты подходят к этой проблеме с оборотного конца. Они начинают с утверждения, что капитализация это полная фикция, и как надо, она не связана с фактическим или реальным капиталом. Но позже, чтобы подкрепить свою трудовую теорию цены, они также молвят, что временами этот пузырь может либо раздуваться, либо взрываться для награды равенства или равновесия с реальным капиталом.

Мне кажется, что подобные пробы втиснуть капитализацию в нишу реального капитала совершенно бесплодны. Во-первых, как я уже отмечал, у реального капитала нет объективного количественного измерения. И во-вторых, само отделение экономики от политики, необходимое для того, чтобы похожая объективность была в принципе возможной, утратило актуальность. И по правде, капитализация чуток ли ограничивается так называемой экономической сферой.

Хоть какой денежный поток предполагаемого дохода это кандидат на капитализацию. А потому что денежные потоки и доход генерируются общественными учреждениями, процессами, организациями и институтами, то в итоге выходит, что капитализация учитывает не только так называемую сферу экономики, ну и, по сути дела, все аспекты общественной жизни. Человеческая жизнь со всеми соц привычками и генетическим кодом рутинно капитализируется. Любые заведения и учреждения образовательные, развлекательные, религиозные и правовые обычно капитализируются. Добровольные социальные сети, насилие в городе, гражданская война и международные конфликты постоянно капитализируются. Капитализируется даже экологическое будущее населения земли. Ничто не ускользает от внимания оценщиков, если оно генерирует ожидаемый будущий доход. Если что-то можно капитализировать, оно капитализируется.

Всеобъемлющий характер капитализации просит всеобъемлющей теории, и объединяющим фундаментом для нее является власть. Примат власти встроен непосредственно в определение личной принадлежности. Обратите внимание, что английское слово личный (private) происходит от латинского privatus, что означает ограниченный. В этом смысле личная собственность на сто процентов и полностью выступает как институт исключения, а для организованного исключения нужна организованная власть.

Естественно, нет необходимости в реальном осуществлении исключения. Здесь имеет значение само право исключать и способность добиваться карательных мер в отношении тех, кто мешает реализовывать это право. Это право и способность фундамент скопления. Таким образом, капитал есть не что другое, как организованная власть. У этой власти есть две стороны: качественная и количественная. Качественная сторона состоит в институтах, процессах и конфликтах, средством которых капиталисты постоянно делают общественный порядок, формируя и ограничивая его траекторию, чтобы добиваться собственных целей в перераспределении благ. Количественная сторона процесс, который интегрирует и низводит эти многочисленные качественные процессы до универсальной составляющей величины капитализации.

ПД: Давайте побеседуем об экономическом спаде 20 миллионов восемьдесят две тысячи девять годов. Мы привыкли слышать о том, что после экономического бума, который ранее длился 20 лет, спад неизбежен. С учетом циклического характера рыночной экономики нам вроде бы не о чем волноваться теоретически. Но все встревожены от банкиров до обыденных потребителей. Так есть что-то особенное в этом спаде? Чем он отличается от других?

ШБ: В свете того, что до сих пор было сказано, мне кажется, что в настоящее время мы переживаем не экономический спад и даже не экономический кризис, а системный кризис кризис, угрожающий самому существованию капиталистического режима власти. Он длится уже более десятилетия, начался не в Две тысячи восемь г., как утверждает большая часть наблюдателей, а в Две тысячи г., и нет никаких признаков его ослабления.

ПД: Не могли бы Вы поподробнее объяснить, что означает системный кризис?

ШБ: Давайте рассмотрим точку зрения капиталистов. Так, они считают, что главный барометр успеха и неудачи это не рост производства или уровня занятости, а движение на фондовом рынке. Фондовый рынок капитализирует их ожидаемый доход и тем низводит их коллективное представление о будущем капитализма до обыденного числа.

Если изучить историю фондового рынка США, измеряемого рейтинговым агентством Standard Poor по биржевому индексу 500 компаний, котируемых на фондовом рынке, то мы увидим, что в прошедшем столетии капиталисты пережили четыре волны медвежьего рынка. Хоть какой из этих медвежьих периодов отличался обвалом цен в диапазоне от 50% до 70% в постоянных баксах. Но заметьте, что эти спады, хоть и похожи друг на друга по количественным показателям, совершенно разные по качеству. Хоть какой из их сигнализировал о начале огромного и уникального переформатирования капиталистической власти:

1) Кризис Девятнадцать миллионов шестьдесят одна тысяча девятьсот 20 гг. (-70%) ознаменовал окончание эпохи американского фронтира переход от грабительского капитализма к крупномасштабным компаниям, также начало синхронизированного финансирования.

2) Кризис Девятнадцать миллионов двести девяносто одна тысяча девятьсот 40 восемь гг. (-56%) стал сигналом окончания эпохи нерегулируемого капитализма, появления больших правительств и воинственного страны всеобщего благоденствия.

3) Кризис Девятнадцать миллионов 600 девяносто одна тысяча девятьсот восемьдесят один гг. (-55%) ознаменовал окончание кейнсианской эпохи, возобновление глобального движения капитала и начало неолиберальной глобализации.

4) И нынешний кризис, который, как я отметил, начался не в 2008, а в Две тысячи г. и до сих пор продолжается (-50% с Две тысячи по Две тысячи девять годы), похоже, означает переход к другой форме капиталистической власти или, может быть, полный отказ от капиталистической власти.

Нынешний кризис отличается системным страхом. Капиталисты на данный момент не просто не убеждены в завтрашнем дне или встревожены они испуганы. Они страшатся не за некоторый определенный аспект капитализма, но за само его существование. Многие из их боятся, что капиталистический строй как таковой может не сохраниться по последней мере в его нынешнем виде.

ПД: По каким признакам мы можем судить о том, что капиталисты испытывают системный кошмар?

ШБ: Главный признак, свидетельствующий об охватившем капиталистов системном страхе, это то, как они оценивают свои акции. Ритуал капитализации недвусмыслен: он просит, чтобы капиталисты дисконтировали не текущий уровень прибыли, а оценивали ее долгосрочную траекторию. При обыденных обстоятельствах изменение цен на акции не связано непосредственно с переменами текущей прибыли или связь меж ними несущественна. Но периоды системного кошмара ненормальное явление. В такие периоды капиталисты колеблются в выживании своей системы, и это колебание заставляет их терять из виду свое будущее. Когда будущее капитализма под вопросом, долгая тенденция получения прибыли утрачивает смысл, а когда долгосрочную прибыль оценить нереально, у капиталистов ничего не остается для дисконтирования.

В капитализированном мире неспособность капитализировать равносильна смерти. Когда капиталистам не за что зацепиться, они перестают надежды на священное завтра и хватаются за настоящее. Системный кошмар вводит их в оцепенение, и они дисконтируют не долгосрочную тенденцию конфигурации прибыли, а ее ежедневные колебания. И непосредственно это мы смотрим на примере нынешнего кризиса: с Две тысячи г. цены акций фактически повторяют траекторию текущих прибылей вместо того, чтобы изменяться независимо от текущей прибыли.

Такое паническое поведение встречается в истории не впервой. Мы уже это проходили в 1930-е годы. Как и на данный момент, капиталисты 30-х были парализованы системным страхом; как и на данный момент, они отказались от ритуала капитализации. Более того, самое главное причина коллапса в обоих случаях была во многом идентичной: капиталисты так усилились и в те годы, и поначалу XXI века, что утратили уверенность в своей способности задерживать власть или тем более умножать ее.

ПД: Похожее утверждение противоречит здравому смыслу: разве капиталисты не должны становиться увереннее с ростом их могущества?

ШБ: Только до определенного момента. Капиталистическая власть распределительная, она измеряется исходя из сравнительной капитализации. Так что капиталистическая группа, имеющая незапятнанные активы на сумму Триста млрд долл., в три раза могущественнее группы, имеющей активы на сумму 100 млрд баксов. Превышая обыденный уровень доходности, доминирующий капитал накапливается дифференцированно. Потому что капитал это распределительная власть, дифференцированное скопление означает увеличение распределительной власти. Но у распределительной власти есть четкие границы. Ни одна группа капиталистов, какой бы утонченной и безжалостной она ни была, не может претендовать на большее богатство, чем то, которое имеется в обществе. Более того, до того как добиться верхнего предела, капиталистическая власть на практике часто буксует и притормаживает.

Причина коренится в конфликтной динамике власти. Капиталисты не могут не стремиться к тому, чтобы наращивать свою власть: потому что капитал это власть, рвение к скоплению означает рвение к большей власти по определению. Но рвение к власти само по себе порождает препятствия. Власть опирается на применение насилия и ответный саботаж. Чем больше капиталистическая власть приближается к собственному лимиту, тем выше сопротивление и саботаж, с которыми она сталкивается. Чем выше уровень сопротивления, тем труднее власть предержащим расширять свои способности. Чем труднее расширять способности, тем выше потребность в насилии и ответном саботаже, а чем больше приходится прибегать к насилию, тем выше возможность грозной социально-политической реакции, которая приводит к упадку или даже распаду власти.

Непосредственно в тот момент, когда кривая власти приближается к своей социетальной асимптоте, тем вероятнее, что капиталистов обхватит системный кошмар кошмар того, что твердыня их власти даст трещину. Наступает тот критический момент, в который капиталисты страшатся за само выживание своей системы. Они страшатся, что капитализация, направленная на отдаленное будущее, вот-вот свалится.

Впервой США столкнулись с таким коллапсом в Одна тысяча девятьсот 20 девять г., а позже повторно в Две тысячи году. Как было показано в нашей с Джонатаном Ницаном книге, в обоих случаях период, предшествовавший обвалу, характеризовался крайностями распределения: и в конце 1920-х гг., и в 2000-е гг. 10% американского населения контролировало фактически половину всех доходов. Принципиально отметить, что основополагающее неравенство на данный момент, может быть, даже больше, чем в 1920-е годы. В качестве иллюстрации можно указать на то, что к Две тысячи 10 г. толика капиталистов в муниципальном доходе (проценты и прибыль) после налогообложения плюс незапятнанная прибыль 0,1% всех компаний (представляющих доминирующий капитал) добилась рекордной планки, превысив все значения, зафиксированные с Одна тысяча девятьсот 20 девять г., когда появилась реальная статистика о структуре муниципальных доходов.

Для грядущего роста и поддержания этого вида дифференцированного скопления и власти доминирующий капитал должен был прибегать к тому, чтобы нагонять как можно больше кошмара на остальное население, использовать в собственных целях случаи саботажа и причинять людям как можно больше страданий. Унижения принимают самые разные формы; одним из самых шокирующих является рост толики доходов 10% самых богатых людей США. С 1940-х гг. соотношение меж взрослым популяцией в исправительных учреждениях (тюрьмы, домашний арест, испытательный срок и т.д.) и рабочей силой всегда находилось в четкой и тесной зависимости от распределительной власти правящего класса. Чем больше власть богачей, тем выше уровень насилия в обществе, о чем можно судить по количеству людей в американских исправительных учреждениях. В настоящее время эта цифра добилась 5% рабочей силы Америки. Это самый высокий процент в мире и в истории Соединенных Штатов.

Хотя здесь тяжело говорить о каких-то жестких соответствиях, неясно, что похожее общее наказание может и дальше возрастать, не вызывая при всем этом ответной реакции и дестабилизации общества. Вместе с тем логика дифференцированного распределения диктует необходимость грядущего перераспределения богатства, которое будет сопровождаться ростом случаев саботажа. Это столкновение меж требованиями капитала как власти и непостоянностью, которую он порождает, объясняет, почему ведущие капиталисты закутаны системным страхом. Заглядывая в будущее, они понимают, что единственный способ грядущего роста своей распределительной власти это внедрение еще большего насилия. Вместе с тем достаточно высокий уровень насилия и дальнейшее его увеличение может столкнуться с ростом сопротивления и неприятия в обществе, поэтому капиталисты больше испытывают кошмар перед бурей и соц взрывом, которые они сами на себя навлекают. Чем ближе они подходят к роковой черте упомянутой выше асимптоте, тем более неопределенным видится им будущее капитализма.

| p>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *