Статьи

Русская война Белоруссии: без Одна тысяча восемьсот двенадцать года. И без Брестской крепости?

Подробности бюрократического национализма

Российская война Белоруссии: без Одна тыща восемьсот двенадцать года. И без Брестской крепости?

Брестская крепость

Национализация (этнизация) истории в новых независимых государствах на местности бывшего СССР выразилась и в том, что национализации подверглась не только российская история, ну и история Российской империи, в которую входили местности названных государств. В применении к Российскей войне Одна тысяча восемьсот двенадцать года, которую вела Российская империя, это означает, что от такой отечественности её отказались официоз, историография и школа Украины, Латвии и Литвы — по образцу западной историографии, ибо собственной, другой гос (националистической) историографии препядствия в этих странах просто не было и быть не могло. Исходя из убеждений имплицитной риторики — отказ от отечественности есть отказ от мифа Отечества, другими словами от трудности и полноты горизонта реальной истории в пользу партийно-политической, этнической частичности, простоты исторического конструктивизма, официальной азбуки «исторической политики» новых государств, защищаемой всей силой власти, включая уголовное преследование за отрицание официального мифа. Отказ бывших имперских территорий от общеимперской отечественности — это отказ от целого периода своей истории в пользу своей заведомой вторичности — в новой, другой коалиции. Националистическое исключение себя из имперской истории — отказ от непрерывной исторической субъектности, имитация жертвы либо марионеточного «бастиона цивилизации».

Для Литвы этот отказ от прежнего имени войны, несмотря на известные польско-литовские противоречия, предопределяется тем, что Литва была частью разделённой при участии Рф Польши и местом «воссоздания» части польской государственности Наполеоном в Одна тысяча восемьсот двенадцать году. Вторгшись в Российскую империю, Девятнадцать июня Одна тысяча восемьсот двенадцать Наполеон сделал — совместно с Княжеством Курляндии и Семигалии (на местности русской Курляндской губернии) — в качестве оккупационного протектората Великое княжество Литовское (на местности русских Виленской и Гродненской губерний, Белостокского округа и северной половины Минской губернии) во главе с польским Временным советом, просуществовавшее до конца сентября 1812. Этому взгляду и подчиняется литовский исторический официоз. Есть в польском аспекте этой войны, которая в Рф естественно выступает оборонительной и российскей, ясный выбор, который её имя ставит перед муниципальным историческим сознанием этнического большинства населения Литвы, Белоруссии и Украины: если оно до сих пор мыслит себя популяцией Восточных кресов Речи Посполитой, ставших в XVIII веке интегральной частью местности Польши, то их отказ от отечественности логичен, ибо поляки были принципной частью Великой армии Наполеона. Если же оно мыслит себя наследником Великого княжества Литовского и Русского, альтернативного Столичной Руси, то ему необходимо особое имя для этой войны. Но его нет. Признание себя бывшей частью Российской империи заставляет признать для себя отечественность её войны с Наполеоном и сохранить обыденное имя. Ну и здесь нет согласия. Потому польский выбор диктует формально нейтральное, а по сути — французское имя войны.

Российская война Белоруссии: без Одна тыща восемьсот двенадцать года. И без Брестской крепости?

Карта Европы в Одна тысяча восемьсот двенадцать году

Этот выбор — не только историческая реконструкция. Он был прямо заявлен самим агрессором. Двенадцать (24) июня Одна тысяча восемьсот двенадцать года Наполеон Бонапарт обратился к своей армии с приказом о наступлении в пределы Российской империи: «Вторая Польская война началась. 1-ая кончилась под Фридландом и Тильзитом… 2-ая Польская война, подобно первой». Он, разумеется, имел в виду проигранную Россией русско-французскую войну 1805?1807 гг., но для русского исторического сознания Польская война, начинающаяся с нашествия исторического врага непосредственно в центр страны, имела другие аналоги — с польским нашествием и взятием Москвы в Одна тысяча 600 двенадцать году. Даже критически настроенный к русским власти и командованию, великий русский живописец, создатель классической яркой серии о событиях Одна тысяча восемьсот двенадцать года В.В.Верещагин (1842?1904) писал как о неоспоримом: «Наполеон шёл в Россию с намерением возвратить Польшу». Понятно, что и польский муниципальный гений Адам Мицкевич грезил о «войне народов» (другими словами великих держав против Рф) как о спасительнице Польши. Историк литературы свидетельствует: непосредственно разделы Польши XVIII в. (другими словами её историческое поражение — после её исторической победы над Россией и прежнего триумфа над Москвой в XVII в.) сделали Смуту одной из центральных тем русского культурно-исторического сознания конца XVIII — начала XIX вв.

Идущее в современной Белоруссии бюрократическое переименование Российскей войны Одна тысяча восемьсот двенадцать года во «французско-русскую войну Одна тысяча восемьсот двенадцать года» и дискуссия вокруг него поставили перед русским историческим сознанием в Рф и Белоруссии ряд принципиальных вопросов о границах не только «национализации» общего исторического прошедшего. Ну и о границах его «стерилизации» от имперского наследия, которая в данном случае — в противоположность рвению националистической белорусской элиты к строительству суверенного исторического мифа — сходу лишает Белоруссию (белорусские земли) исторической субъектности в рамках имперской государственности и превращает её в транзитную межгосударственную и колониальную местность. Пробы головного официального издания Белоруссии представить войну Одна тысяча восемьсот двенадцать года на белорусских землях как войну гражданскую — меж типо белорусами на стороне Наполеона и белорусами в рядах Русской армии — не только противоречит обычным фактам о том, что поддержка агрессора носила сословно-этнический характер (его поддержала только польская шляхта, а сопротивление агрессору и поддержку Русской армии оказали местные крестьяне и евреи), ну и о говорит о политически ангажированной попытке официоза в Минске изобразить французское нашествие как «западную альтернативу» — «восточной деспотии» Москвы. Заместитель министра образования Белоруссии В.А.Будкевич выступил с официальным документом от Девять августа Две тысячи двенадцать №04?03?1496-С-101?0 об отказе от употребления термина «Отечественная война Одна тысяча восемьсот двенадцать г.» в официальной образовательной политике страны в пользу «Войны 1812», открыто демонстрируя не «гражданский», а феодальный подход к идентичности:

«Употребление термина «Война Одна тысяча восемьсот двенадцать года» появилось в историографии постсоветских государств (Литва, Латвия, Беларусь, Украина) и Польши, которые ранее входили в состав Российской империи, в 90-х годах ХХ века. Тогда оформились два подхода к трактовке Российскей войны Одна тысяча восемьсот двенадцать года: принятый в российской и российской науке подход к событиям Одна тысяча восемьсот двенадцать года как «Отечественная война Одна тысяча восемьсот двенадцать года» и рассмотрение обозначенных выше событий как «Война Одна тысяча восемьсот двенадцать года». Историки отмечают, что шляхетское сословие стремилось в основном к восстановлению собственной государственности в виде Великого княжества Литовского или объединённого Польского Королевства и ориентировалось на Наполеона. Часть аристократов и огромных землевладельцев связывала свои надежды на возрождение «литовской» государственности в союзе с Россией и во главе с Александром I. Таким образом, жители белорусских, литовских и западных украинских губерний оказались в армиях 2-ух противоборствующих сторон (курсив мой — М.К.), что придало этой войне противоречивый характер. В настоящее время термин «Война Одна тысяча восемьсот двенадцать года» является более застарелым в научных кругах Беларуси».

Исторически ясно, что «чужая война» Одна тысяча восемьсот двенадцать года на местности будущей Белоруссии, изобретение в лице польского повстанца Одна тысяча восемьсот шестьдесят три года К. Калиновского «белорусского» героя освободительного движения — прямое продолжение российской пропаганды и плод сталинской «коренизации» Российской Белоруссии и её сталинского же территориального расширения в течение 1920-х гг. и Одна тысяча девятьсот 30 девять г., которые, практически, и предопределяют на данный момент — в границах какой непосредственно местности сейчас политическое управление независимой Белоруссии «определяет» историческую реальность Одна тысяча восемьсот двенадцать года — была ли та война «Отечественной» для белорусских Полоцка, Витебска, Могилёва, Гомеля, переданных республике в 1924—1926 гг. из РСФСР, и белорусских Бреста, Барановичей, Пинска, Вилейки, присоединённых в 1939-м, а на данный момент окончила быть «Отечественной» непосредственно потому что они были присоединены? Можно быть совершенно уверенным: если бы названные местности остались бы в составе РСФСР (или были включены непосредственно в РСФСР в 1939-м), отечественность войны Одна тысяча восемьсот двенадцать года для их сейчас никем в Минске не подвергалась бы сомнению — просто по бюрократическому принципу.

Российская война Белоруссии: без Одна тыща восемьсот двенадцать года. И без Брестской крепости?

Переправа наполеоновской армии через Неман {(cc)]

По сути такой производимый в Минске идеологический конструкт, несмотря на проблески белорусского национализма (выступающего против отечественности не из-за типо отсутствия факта общенародности, а из-за её «имперского» характера), означает только убеждение в том, что «главный» класс-этнос на белорусских землях — «национализируемая» польская шляхта (которая взаправду раскололась на сторонников Наполеона и верных воинов Русской армии), а крестьянское население, позже самоопределившееся как белорусы (свидетельств о расколе которого нет), и евреи — внимания не заслуживают. Современные белорусские строители мифа этнической государственности, следующие в руслах польского и литовского муниципальных легенд, всё чаще противопоставляют его «исторически враждебной» Рф. Проф историк, 1-ый ректор Белорусского городского института (1921?1929), исследователь этногенеза белорусов В.И.Пичета (1878?1947) в приуроченном к присоединению Западной Украины и Западной Белоруссии к СССР труде уделил повышенное внимание той исторической реальности белорусских земель в Одна тысяча восемьсот двенадцать году, которую на данный момент в Минске стремятся изобразить как «гражданскую войну» меж сторонниками Парижа и Москвы:

«В связи с походом Наполеона в Россию польские магнаты Литвы и Западной Белоруссии объявили независимость великого княжества Литовского под его протекторатом. Временное правительство, изготовленное приказом Наполеона 6 июля Одна тысяча восемьсот двенадцать г., обратилось с воззванием к крестьянскому популяции, которое при вступлении «великой армии» в пределы Западной Белоруссии и Литвы убежало в леса с семьями и домашним скарбом: … «все крестьяне, жители местечек и деревень, оставившие при проходе войск свои дома, должны вернуться в оные и приступить к выполнению собственных земледельческих работ и повинностей»… Все увещевания временного правительства Литвы вернуться домой к своим занятиям и повинностям не дали желательных результатов. Вопреки призывам временного правительства крестьяне сорвали рекрутский набор в Белоруссии. Фермерская масса не ограничивалась только одним пассивным сопротивлением… Более весомым было крестьянское движение в Минском департаменте, в Витебской и Могилёвской губерниях. Грабежи, убийства экономов и арендаторов, поджоги усадеб были обычной формой протеста… Военное командование в конце августа использовало военные отряды для подавления крестьянских выступлений…»

Современный русский историк М.М.Шевченко даёт фактическую справку:

«Для белорусских земель, вошедших в состав Российской империи, соответственной была соц структура общества, при которой каждое сословие было, по сути, замкнуто в границах одной конфессии. В особенности правильно эта закономерность читалась в западно-белорусских землях — т. е. в важной части Виленской и Гродненской губерниях, также Белостокской области. Дворянство здесь было в основном католическим, т. е. польским, мещанство — иудейским, т. е. еврейским, а крестьянство — православным, т. е. русским (так, во всяком случае, оно называло себя и так его называли иноверные соседи) или униатским, муниципальная самоидентификация которого была размыта, что приводило к популярному самоназванию «тутейший». (…) Наполеон издал приказ о сформировании 5 пехотных и Четыре конных литовских полков по образцу польских войск. В основном в эти части шли поляки — Виленская и Минская губернии дали по Три тысячи чел., Гродненская — 2500, Белостокская область — Одна тысяча 500 чел. В восточной части Белоруссии, где польское население было немногочисленным, с большим трудом было собрано около Четыреста добровольцев-поляков. Эта «народная гвардия» при отступлении европейских орд разбежалась, не сделав ни 1-го выстрела по русской армии. (…) Непосредственно в белорусских губерниях наметилось разделение симпатий местного населения. Польское, т. е. католическое по преимуществу, дворянство симпатизировало французам. Оно даже было готово терпеть мародеров… Православное крестьянство не желало терпеть грабежей во имя восстановления отечества поляков и расправлялось со своими помещиками, также, в случае возможности, и с приходившими им на помощь отрядами французской армии. Еврейское население городов и местечек также оставалось на 100 процентов приклнным России».

Справедливости ради необходимо сказать и о том, что научная критика отечественности («народности») войны Одна тысяча восемьсот двенадцать года звучит и в современной Рф, но фактически тонет в том «неожиданном» обнаружении, что она не на сто процентов «народная», что в Рф была ещё власть и армия, что русские партизаны были военными, а русские крестьяне без перспективы военной поддержки не рисковали бы поднимать свою «дубину народной войны». Эта научная критика напрасно игнорирует азбучные сведения историографии партизанского движения о том, что партизанская война есть предмет серьёзной организационной работы, но принципиально возможна только там и тогда, когда пользуется массовой поддержкой местного населения, которое и без армии способно на партизанские деяния, что остаётся центральным в оценке событий Одна тысяча восемьсот двенадцать года. Точно так же актом последнего первобытного анархизма является допущение того, что образ защищаемого Отечества в массовом сознании как-то возможен без составляющих его образов страны, власти, военной силы. Утешительно хотя бы то, что такой скепсис в Рф не сопровождается националистическим «строительством нации» из воображаемого, как в других странах.

Всё более сближающийся политический (официоза) и этнический (националистической оппозиции) пафос в Белоруссии ставит историческую политику перед неразрешимым противоречием: если Русская война Одна тысяча восемьсот двенадцать года для белорусских земель не была общей войной для большинства жителей, то это значит, что и Россия, в составе которой по итогам разделов Польши в 1772, Одна тысяча семьсот девяносто три и Одна тысяча семьсот девяносто 5 гг. слились белорусские земли, не была в Одна тысяча восемьсот двенадцать году их Отечеством. И это с неизбежной логикой будет означать, что новое воссоединение белорусских земель в СССР в Одна тысяча девятьсот 30 девять году не создавало для их 1-го Отечества. И в Одна тысяча девятьсот 40 один году для их не было Великой Российскей войны. И значит — современная Беларусь сейчас не является исторически единым Отечеством. Беря во внимание существенное число поляков в армии Наполеона, вторгшейся летом Одна тысяча восемьсот двенадцать года в пределы Рф, особый наполеоновский польский проект в Вильне и неизменный для их образ независимой Польши по границам Одна тысяча семьсот 70 два года, — белорусские земли в лишённой отечественности войне Одна тысяча восемьсот двенадцать года низводятся до уровня транзитного театра военных действий. Их историческая субъектность в такой перспективе неизбежно перетекает в Варшаву. Заместитель директора Института истории Гос Академии Белоруссии по научной работе М.Г. Жилинский в своём ответе от Восемнадцать июля Две тысячи двенадцать года на обращение участников научной конференции «Отечественные войны Святой Руси» стопроцентно прозрачно стремился доказать, что в Одна тысяча восемьсот двенадцать году «отечественной» (демонстрирующей общее сопротивление оккупантам) война стала только со вступлением войск Наполеона на местность Смоленской губернии (другими словами по границам Польши Одна тысяча семьсот 70 два года, включающим белорусские земли в её состав!) и в практически внутрироссийских границах, не затрагивая новые губернии Северо-Запада Рф.

Этот «аргумент Смоленска», несмотря на всю свою укоренённость в картине мира «дораздельной Польши», научно ничтожен. Доминик Ливен в своём базисном труде о Одна тысяча восемьсот двенадцать годе однозначно докладывает: хотя оборона Смоленска, пределов «старой России», «центральных районов Великороссии» и образ Смоленской Божьей Матери для русских войск стали «главным напоминанием о том, что это была «отечественная» война», это само по себе не придаёт этой войне отечественности. Ведь и «партизанские вылазки начались ещё до того, как Наполеон миновал Смоленск…». Историческая символика Смоленска и на данный момент ставит выбор перед идеологами в Белоруссии: видеть себя наследником Руси или исторической частью Польши. Не считая того, Смоленск не столько историческая граница (она была подвижна и сам Смоленск совершенно вошёл в состав объединённой Руси исключительно в Одна тысяча 600 шестьдесят семь году), а символ борьбы против угрозы с Запада, а непосредственно — из Польши, доведшей свои устойчивые политические, правовые и конфессиональные границы до самого Смоленска, поглотив его. Ничтожны и шансы изобразить не только гражданский раскол, но даже сколько-нибудь видимый отклик народного большинства белорусских земель на типо «освободительные» надежды, типо внушаемые Наполеоном:

«за [1-ые] два месяца войны вышло не только существенное сокращение численности французской армии, также заметно ослабли её дисциплина и моральный дух, имея у себя 10-ки тысяч больных, дезертиров и мародёров, разбросанных по местности Литвы и Белоруссии, не было разумнее укрепить базы собственной армии и водворить в ней порядок… Если бы удалось удовлетворить притязания местной [польской] знати и установить там эффективное управление, Литва и Белоруссия могли бы стать главными союзниками в борьбе против Рф. Одно из суждений, из которого исходил Наполеон, планируя своё вторжение, заключалось в том, что правящие круги Рф никогда не будут биться до последнего, чтобы удержать польские провинции империи… Будучи втянут в народную войну в Испании, он меньше всего вожделел разжечь ещё одну в Рф. С самого начала имелись признаки того, что Александр I и его генералы пробовали спровоцировать народную войну против Наполеона. По мере приближения к Смоленску эти признаки становились всё более угрожающими. Чем дальше продвигалась французская армия вглубь Великороссии, тем более народной становилась война… Чуток ли русские крестьяне прислушались бы к обещаниям французов после того, как те осквернили бы их храмы, изнасиловали их дам и уничтожили их хозяйства. (…) Наполеон не пробовал развязать крестьянскую войну против крепостничества. Пока французы не дошли до Смоленска, это было бы немыслимо по той причине, что в Литве и большей части Белоруссии помещики были поляками, а значит, вероятными союзниками Наполеона».

Как на самом деле может служить ставка Бонапарта на польскую шляхту и сознательный, исторически и конфессионально ясный польский национал-мессианизм в его борьбе против Рф — современному белорусскому городскому национализму, постоянно вменяющему свою типо скрытую под именами и зависимую «белорусскость» то русской, то польской, то литовской, то даже российской истории? Готов ли белорусский бюрократический национализм, толкующий роль польской шляхты белорусских земель как акт белорусской идентичности, признать свою национальную историческую ответственность за многолетнюю тяжбу польского и русского империализмов? Очевидно одно — такая «белорусизация» польской истории возможна лишь на пути польской исторической ассимиляции. Об этом ясно свидетельствует откровенный анализ собственных (никак не белорусских) амбиций Герцогства Варшавского (1807?1815) как протектората Наполеона, предпринятый польским исследователем:

«Война с Россией дала полякам самую впечатляющую за весь XIX в. возможность возвратить своё государство… война с Россией воспринималась и истолковывалась многими как борьба с азиатским варварством… Общественное миропонимание [поляков] с энтузиазмом встречало новости о… вступлении польской кавалерии в Вильну и Москву. Самым известным эпизодом этой войны, без сомнения, был штурм Смоленска, который, естественно, напомнил полякам о взятии этой крепости польскими войсками в Одна тысяча 600 одиннадцать г.»

Следует ли современные усилия белорусских властей и националистической оппозиции в области исторической политики оценивать как их общее желание поучаствовать в новом походе против «азиатского варварства» на Москву? По-видимому — да.

Модест Цветов

Источник: regnum.ru

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *