Статьи

Олег Барабанов «Если бы не распался СССР…. «

На XIII ежегодном заседании Международного дискуссионного клуба Валдай запланирована особенная сессия на тему: Если бы не распался СССР. Такая тема, с одной стороны, является достаточно новым подходом для Клуба, нацеленного поначалу на анализ текущих и будущих тенденций в глобальной политике и экономике. Историческая ретроспектива и тем более историческая реконструкция, по понятным причинам почти всегда оставались вне фокуса его внимания.

С другой стороны, приближается столетний юбилей Великой Октябрьской социалистической революции Одна тысяча девятьсот семнадцать г. (позволим себе напомнить те официальные эпитеты, которыми именовалось это событие в прошлые годы). И эта годовщина, на сто процентов естественно, предполагает грозное и вдумчивое осмысление российского опыта в развитии нашей страны, при всем этом не только с исторической точки зрения, ну и в плане проекции в будущее. Вопросы отом, какое значение имеет для нас на данный момент наше российское наследие (вт.ч. и российское внешнеполитическое наследие), являются, обязательно, очень необходимыми и актуальными для определения идеологической и ценностной подоплеки современной политики. Поэтому и внимание Валдайского клуба к этим вопросам становится на сто процентов объяснимым.

Проблемность и неоднозначность оценки российского прошедшего на данный момент состоят и в том, что на официальном уровне достаточно правильно формируются полярно оборотные оценки начала и окончания российского периода нашей истории. Применительно к революции Одна тысяча девятьсот семнадцать г. понятный сейчас ограниченный пафос оформляется в простую фразу: “Never again!”, не допускающую никаких вариантов в оценке. На Международном инвестиционном форуме в Сочи по этому поводу однозначно высказался премьер-министр Дмитрий Медведев. Предваряя год юбилея тех событий, он отметил:

Эта революция очевидный пример того, как с утратой стабильности были, по сути, разрушены базы экономики и на долгие годы утрачены перспективы экономического роста. Именно поэтому, мне кажется, мы должны дорожить тем, что имеем сейчас.

По понятным причинам, этот антиреволюционный и контрреволюционный подход будет доминировать и в процессе официальной идеологической кампании в течение следующего юбилейного года.

Думается, соответствующюю оценку получат фигуры Ленина (и его злосчастного германского финансирования), Троцкого (и его вполне очевидного американского финансирования) и других победителей революции. На уровне карнавальной культуры выплывут старые забавные рассказы, типа Ленин в разливе. Все это вполне органично войдет в контекст наблюдающейся уже несколько лет полуофициальной идеализации Распутина (и его борьбы с заговорщиками-либералами, связанными с английским посольством). Вопрос исключительно в том, какая будет дана официальная (или полуофициальная) оценка последнему царю Николаю II. Получит ли развитие тенденция его восприятия как неудачника, развалившего державу (и здесь напрашивается очевидное сравнение Николая с Горбачевым очень уместное, отметим, в контексте сегодняшних событий), либо же будет совершен разворот к ельцинской позиции 90-х годов о царе-мученике? В этом, пожалуй, единственная интрига официального восприятия юбилея.

С другой стороны, символическая оценка Одна тысяча девятьсот девяносто один г. (и российского периода вообще), которая, обязательно, возникнет вновь в контексте юбилея Одна тысяча девятьсот семнадцать г., на официальном идеологическом и ценностном уровне носит прямо оборотный характер.

Всем памятны именитые слова президента Рф Владимира Путина, что распад СССР это величайшая геополитическая катастрофа XX века. Такие деяния, как полет Гагарина и День Победы, ставшие 2-мя главными ценностными доминантами нашей исторической памяти, также закрепляют пиетет по отношению к российской эпохе. Наблюдающаяся положительная переоценка роли Сталина (при всем этом не как коммуниста, как государственника), которая уже получила мощное медийное подкрепление в дни юбилея XX съезда КПСС в феврале Две тысячи шестнадцать г. (Сталин строил, а Хрущев портил), также отсылает нас к российской эпохе.

Дополнительный импульс к восприятию на символически-ценностном уровне российского наследия был дан после воссоединения с Крымом в марте Две тысячи четырнадцать г. И это несмотря на то, что основной исторический символ, который просматривался тогда в выступлениях Президента Владимира Путина, был обращен к идее сакрального Херсонеса, колыбели русского православия, заявлениям о том, что Херсонес для русских играет такую же роль, как Иерусалим для евреев и Мекка для мусульман, а российские деяния (Хрущев отдал Крым Украине) подавались однозначно плохо. Но несмотря на это, слова Владимира Путина на митинге у стен Кремля ночью Восемнадцать марта Две тысячи четырнадцать г. о том, что Крым и Севастополь возвратились в родную гавань, запустили у многих людей страны процесс личной ностальгии по тому, что их ранее связывало с Крымом. А это была стопроцентно российская ностальгия по всесоюзной здравнице, по Артеку, по вечерам у самого голубого моря, крымским фильмам, стихам и песням. Уже апробированный в филологии термин геопоэтика, сочетание литературных и художественных ассоциаций с тем или другим местом, пожалуй, очень точно отражает восприятие крымских событий у многих людей Рф. При всем этом необходимо отметить, что эта крымская геопоэтика в памяти россиян носит никак не идеологизированный характер. Здесь как раз остается очень мало места для стандартных коммунистических клише. Еще гигантскую роль играют сюжеты о романтике и катастрофы человеческой любви и жизни на фоне моря (вспомним, к примеру, коктебельские стихи Евгения Евтушенко или Юлии Друниной), вплоть до явственных контркультурных символов, основанных на крымских видах (Зимним вечером в Ялте Иосифа Бродского и кадры из зимней же Ялты из кинофильма Асса Сергея Соловьева). Тем народная геопоэтика Крыма российских времен стала крепкой органичной частью крымского консенсуса в общественном миропонимании россиян.

Но не считая анализа общих ценностных символов, связанных с российской эпохой и активно влияющих на современную идеологическую политику в Рф, постановка вопроса: если бы не распался СССР, обязательно, просит построения тех или других исторических реконструкций в контексте их осмысления исходя из убеждений современной политики.

Среди этих развилок истории, понятно, ключевое место занимает вопрос: а если бы не было Горбачева?. Он распадается на несколько составляющих. 1-ая из их если бы Андропов прожил подольше. Фигура Юрия Андропова, в силу понятного сейчас возрождения чекистских легенд, многими воспринимается в качестве идеального победителя российской эпохи. Что реально успел сделать Андропов за год с небольшим пребывания у власти? Это укрепление трудовой дисциплины, борьба с коррупцией и ужесточение внешней политики. Непосредственно в Одна тысяча девятьсот восемьдесят три г., в андроповское время, добилось апогея взаимное развертывание ракет средней дальности в Европе, именно тогда Рейган назвал Российский Союз империей зла, непосредственно при нем был сбит южнокорейский Боинг. Добавим к этому дешевую водку андроповку (союз власти и народа, как ни крути) и завинчивание гаек против диссидентов (хотя в последнем вопросе не все так однозначно, что видно из многих мемуаров по обе стороны баррикад). Но захотел бы (и смог бы, даже если захотел?) Андропов начать полномасштабную экономическую модернизацию (не будем употреблять слово реформа), стал ли бы он русским Дэн Сяопином на это ответа нет. Мемуары помощников Андропова молвят в пользу этого, чекистский миф, напротив, дает почву для колебаний.

И в конце концов, по расположенным источникам видно, что Андропов благоволил Горбачеву, и если бы прожил подольше, то, может быть, сделал бы его своим наследником неофициальным вторым секретарем ЦК КПСС вместо Черненко. На это, вобщем, тоже есть своя конспирология: тогда бы Андропов разглядел гнилое нутро Горбачева, и выдвинул бы кого-то другого из молодой команды тех политиков, которые получили высокие посты в Политбюро и Секретариате ЦК и в Совете Министров в его время (среди их Гейдар Алиев, Егор Лигачев, Григорий Романов, Николай Рыжков, Виталий Воротников и др.).

2-ой вопрос более парадоксален: а если бы Черненко прожил подольше?. Казалось бы, смертельно больной человек у власти, задыхающийся без кислородной маски, сделал 1984-85 гг. самыми постыдными и высмеиваемыми во всей истории СССР. Но здесь тоже не все так однозначно. До достаточно неожиданного (скажем так) ухудшения здоровья Константина Черненко летним отпуском в Крыму в Одна тысяча девятьсот восемьдесят три г. он был, во-первых, достаточно бодр, а во-вторых, за ним закрепилась репутация очень крепкого аппаратчика, который отлично управлял внутренней жизнью ЦК в последние годы Брежнева. И если бы не его болезнь, то правление Черненко воспринималось бы как собственного рода Брежнев-2 ограниченное, но управляемое и стабильное, и Горбачев не получил бы той власти в Секретариате ЦК, которая была у него при больном Черненко. При всем этом даже больной Черненко не был чужд реформ (непосредственно при нем началась масштабная реформа средней школы), отказался он и реабилитировать брежневского министра внутренних дел Николая Щелокова, который за коррупцию был отправлен в отставку Андроповым. Показательно, что застрелился Щелоков не при Андропове, а при Черненко. Другой показательный в контексте нынешнего российского наследия факт, что непосредственно Черненко возвратил членство в КПСС ближайшего соратника Сталина Вячеслава Молотова, исключенного из партии Хрущевым. В любом случае помощники Черненко соревнуются в собственных мемуарах с помощниками Андропова на тему того, что проживи непосредственно их шеф подольше, и все было бы отлично.

В конце концов, возникает вопрос, что было бы, если бы после смерти Черненко к власти пришел не Горбачев, а другой человек. Среди упоминаемых в открытых источниках возможных альтернатив назывались Григорий Романов, Виктор Гришин, Андрей Громыко, Владимир Щербицкий. Хоть какой из их, думается, продолжал бы ограниченный курс Брежнев-2. Исходя из убеждений внешней политики Российского Союза, естественно, более интересно порассуждать, какой курс стал бы проводить многолетний министр забугорных дел СССР Андрей Громыко, если бы он добился высшей власти. Его глубочайшее зание международных заморочек, очевидно, сделало бы вовлеченность СССР в мировые дела еще больше стратегически осознанной и цельной. Может быть, не лишено логики предположение, что он, в силу понимания ситуации, был бы более осторожен и менее радикален во внешней (и ракетно-ядерной) политике, чем Юрий Андропов. При всем этом, потому что СССР во главе с Громыко не растерял бы собственного воздействия на союзников и партнеров, как вышло с СССР при Горбачеве, то Громыко мог бы оказать сдерживающее воздействие на других победителей, которые прислушивались к мнению СССР. 1-ый пример, который приходит на разум, это Саддам Хусейн в Ираке. Может быть, что СССР при Громыко смог бы сдержать его от нападения на Кувейт, что, как мы знаем, запустило необратимые последствия на Ближнем Востоке и открыло двери для американских интервенций по всему миру. Но другой вопрос стал ли бы Громыко более открытым к диалогу с западными странами и Китаем также повисает в сослагательном наклонении. Состоялся ли бы при нем новый раунд разрядки в международных отношениях (но, обязательно, без сдачи всех позиций, как при Горбачеве) либо же сохранялся заложенный Рейганом и Андроповым цугцванг в советско-американских делах?

Если рассматривать другие кандидатуры Горбачеву, то, пожалуй, отдельной исторической реконструкции заслуживает то, если бы во главе СССР стал управляющий российской Украины Владимир Щербицкий (его, по ряду мемуарных оценок, называл своим наследником и сам Брежнев). В контексте нынешнего конфликта Рф и Украины такая реконструкция была бы в особенности интересной. Стал бы Щербицкий только продолжателем днепропетровского курса Брежнева с его завышенным вниманием к развитию промышленных центров Украины и рекрутингом украинских кадров в высшие коридоры власти в Москве? Или же Щербицкий начал бы еще больше широкую и амбициозную кампанию по выведению украинской культуры и украинских идеологем на общесоюзный уровень с целью придания ей статуса 2-ой базовой культуры всего СССР, которая внедрялась бы вровень с русской? Взял ли бы он тем на вооружение рецепты собственного бывшего политического противника Петра Шелеста, изложенные в его известной книге Украïно наша Радянська? Был бы поставлен вопрос об усилении украинизации всей общественной жизни СССР?

Но в итоге, как мы знаем, никаких альтернатив не случилось и поддержавший в конечном итоге Горбачева Андрей Громыко говорил позднее своим близким: Как я ошибся!.

2-ой блок развилок истории связан с прямым вопросом: а мог ли не распасться СССР при Горбачеве? Этот вопрос логически трансформируется в другой: а мог бы кто-нибудь остановить Горбачева? Здесь, к огорчению, необходимо констатировать, что штабная культура в ЦК КПСС была такая, что коллективное управление часто было фикцией. Доминировал же принцип начальник всегда прав. Поэтому на главный в этом контексте вопрос могло ли быть ускорение без перестройки, когда экономические реформы проводились бы при политическом консерватизме (опять же путь Дэн Сяопина и опыт площади Тяньаньмынь в Китае), наверное, нельзя ответить положительно. Увлекающаяся натура Горбачева, деятельность его ближайших соратников и помощников (Яковлев, Шахназаров и др.), подталкивавших его к политической реформе, видимо, делали политическую перестройку неизбежной. А далее конец событий, наверное, уже был запрограммированным. Понятно, что нельзя выпускать джинна из бутылки по частям. С того момента, как перестройка переросла рамки хрущевской оттепели и либеральных публикаций в журналах, когда самим Горбачевым была запущена реформа власти с трансформацией Верховного Совета СССР старого образца в Съезд народных депутатов СССР, когда парламентская трибуна стала рупором для отмены многопартийности, для консолидации сепаратистских муниципальных движений в союзных и автономных республиках остановить этот процесс было уже нереально. Пробы Горбачева ввести эти трансформации в управляемые и замедленные рамки тоже ни к чему не привели. Единственное, чего ему вплоть до Одна тысяча девятьсот девяносто один г. удавалось добиться это признание его права на личную высшую власть в обмен на все новые шаги по деконструкции политической системы СССР. Известна фраза, произнесенная Горбачевым в кулуарах 1-го из заседаний Эдгару Сависаару, председателю Совета Министров Эстонской ССР, начавшему открыто ставить вопрос об отделении Эстонии: Эдгар, ты торопишься!. Т.е. не ошибаешься, а просто торопишься. Тем вопрос о конечном распаде СССР признавался и самим Горбачевым, дело исключительно в темпах реализации этого процесса.

Другой вопрос здесь часто звучащие упреки, что Горбачев делал акцент на внешней политике в ущерб внутренней (вместо того, чтобы опять же, как Дэн Сяопин, не вовлекаться активно в международные дела, а сконцентрироваться на внутренних реформах). Здесь тоже вряд ли могла быть кандидатура. Поначалу Горбачев попал под соблазнительность и воздействие Маргарет Тэтчер в процессе своей поездки в Лондон в Одна тысяча девятьсот восемьдесят четыре г., еще до прихода к высшей власти; позже стала очевидной его быстро проявившаяся любовь к глобальному PRэффекту от международных поездок; к этому добавилась его увлеченность новыми внешнеполитическими идеологемами (которые активно ему подбрасывали его помощники, многие из которых ранее были специалистами непосредственно по международным делам), в конце концов, спорная фигура Шеварднадзе на посту министра забугорных дел все это делало разворот Горбачева от внешней политики к внутренней вряд ли возможным.

К этим общим вопросам добавляется к тому же воздействие внешних обстоятельств, подрывавших стабильность российской системы. В контексте 30-летнего юбилея чернобыльской катастрофы в апреле Две тысячи шестнадцать г. появились и статьи, и даже художественные фильмы на тему, каким могучим был бы и на данный момент СССР, если бы не было Чернобыля. К примеру, в популярном телесериале Чернобыль. Зона отчуждения группе современной молодежи с помощью машины времени удается попасть в прошедшее, в Чернобыль за день до катастрофы, и остановить катастрофу. Будущее изменяется. И в последних кадрах кинофильма зрители видят застроенный небоскребами современный Чернобыль и узнают, что Российский Союз по-прежнему нерушим, что российский рубль самая жесткая валюта в мире, что уже сотки стран выбрали социалистический путь развития, а Америка, напротив, рушится, что интернет изобрели российские ученые, и в мире он называется Рунет. И только одно является в этом мире неизменным Генеральным Секретарем ЦК КПСС является Владимир Путин.

В любом случае понятно, что при всей грандиозности Чернобыльской катастрофы ее политические последствия для Российского Союза намного превзошли технологические. Непосредственно в дни Чернобыля для всей страны стало ясно, что власть всегда все лжет и т.д. жить нельзя. Пробы замалчивания Чернобыльской катастрофы в 1-ые дни после нее, трехнедельное молчание Горбачева по этому поводу стали, взаправду поворотным пт в изменении массового общественного сознания в СССР.

Отдельная тема это резкое падение цен на нефть среди 1980-х гг., и на этом фоне сокращение внутренних поступлений в бюджет из-за антиалкогольной кампании Горбачева (здесь правильно виден его контраст с Андроповым). Все это вместе привело к критическому сокращению доходных статей бюджета СССР, и в конечном итоге экономические трудности, нехватка продуктов и распределение их по талонам, сначала замаскированный, а позже и открытый рост цен подорвали социальную стабильность российской системы. Итогом стало прекращение собственного рода общественного договора брежневской эпохи: политическая пассивность людей в обмен на соц благополучие. После этого и массовая база поддержки Горбачева (отметим, справедливости ради, очень высокая в 1-ые годы его правления) стала резко и неумолимо испаряться.

И на этом фоне возникает еще одна личная развилка истории это фактор Ельцина. Очевидно, что непосредственно фигура Бориса Ельцина стала главный в процессе распада СССР. У раздробленного и достаточно маргинального к тому времени протестного движения появился видный победитель, вышедший с самых верхних этажей власти, готовый ставить самые принципные политические задачи и пользовавшийся в те российские годы взаправду самой широкой популярностью. Что было бы, если бы Ельцин сдержался и не выступил со своей известной критической речью на Октябрьском Пленуме ЦК КПСС в Одна тысяча девятьсот восемьдесят семь г.? Что было бы, если вместо достаточно мягкой отставки и свободы для публичной деятельности Ельцин был бы на 100 процентов лишен этого права системой и быстро ушел в небытие? В конце концов, что было бы, если бы Ельцина арестовали в 1-ые часы путча в августе Одна тысяча девятьсот девяносто один г., а без него, очевидно, сопротивление ГКЧП осталось бы без признанного победителя и, скорее всего, не получило бы того размаха, который случился в реальности? Таким образом, вопрос: а не распался бы СССР, если бы не было Ельцина?, более важен, чем и вышеупомянутый а если бы не было Горбачева?.

И, в конце концов, последняя из развилок истории, это реконструкции на тему того, можно ли было спасти Российский Союз в 1990-91 гг.? Смогла бы заработать финансовая программа 500 дней Шаталина и Явлинского? Что было бы, если бы не было путча ГКЧП? Был бы в этом случае дееспособен новый союз российских республик с Нурсултаном Назарбаевым в роли премьер-министра? Казахстанские спецы молвят, что у Назарбаева осталась долгая обида на Россию (и на горбачевскую, и на ельцинскую команды) непосредственно из-за того, что ему не дали стать премьер-министром СССР. Что было бы, если бы победил путч ГКЧП? Здесь опять же правильно видна разница СССР и Китая, и неготовность к силовому разгону защитников Белого дома в Москве контрастирует с решимостью разгона протестующих на площади Тяньаньмынь в Пекине. Стоял ли за этим путчем сам Горбачев, как молвят многие мемуаристы? Какова была бы внутренняя и наружняя политика СССР после победы путчистов?

Как обидно бы это не звучало, у истории нет сослагательного наклонения. Прямых ответов на эти вопросы мы никогда не узнаем. Все вместе, по анализу всего комплекса источников, временами позволяет говорить даже и то, что некоторый неотвратимый злой рок вел Горбачева и всю страну к погибели, и остановить это было нереально. В любом случае вопрос о роли личности в истории получил здесь вполне хрестоматийный пример.

Данный текст отражает личное миропонимание создателя, которое может не совпадать спозицией Клуба, если разумеется не обозначено другое.

Данный материал вышел в серии записок Валдайского клуба, публикуемых раз в неделю в рамках научной деятельности Международного дискуссионного клуба Валдай. С другими записками можно ознакомиться по адресу publications/valdai-papers/

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *