Статьи

Николай Кожанов «Брак по расчету. Перспективы российско-иранского регионального сотрудничества»

К российскому военному роли в сирийской гражданской войне Тегеран на официальном уровне отнесся только позитивно. Главные информагентства Исламской Республики ИРНА, ИСНА, ИЛНА и Мехр в целом положительно осветили происходящее, подыгрывая, таким образом, и российской пропаганде. Приветствовали вступление Рф в борьбу с ИГИЛ и большая часть иранских чиновников.

Вместе с тем спецы серьезно расходятся в оценках диалога, показавшегося меж 2-мя государствами. В то время как одни говорят о возникновении альянса, другие молвят о ненадежности договоренностей и настойчиво ищут признаки скорого раскола меж Москвой и Тегераном. 1-ые ссылаются на факты активного взаимодействия. Подчеркивают, что сирийский вопрос был одним из главных во время визита Владимира Путина в Тегеран 20 три ноября Две тысячи пятнадцать года и встреч с президентом Хасаном Роухани и Верховным победителем Али Хаменеи. Противники версии формирования альянса молвят, что Россия и Иран в некий момент должны разойтись по Сирии, так как преследуют разные цели и по-разному видят перспективы урегулирования конфликта. При всем этом ссылаются на неоднозначные оценки иранским истеблишментом российского военного присутствия в САР.

С нашей точки зрения, взаимодействие Москвы и Тегерана по Сирии будет долгим, но ряд обстоятельств не дозволит ему стать полноценным военно-политическим альянсом.

Сотрудничать нельзя соперничать где ставить запятую?

Скрытая полемика в иранском истеблишменте относительно необходимости отношений с Россией по Сирии, равно как и о необходимости роли Тегерана в сирийском конфликте, существует. Но она ведется внутри определенной группы политической элиты и на муниципальный уровень выходит нечасто.

Некоторая часть иранского общества указывает вялость от активного вмешательства Тегерана в дела региона, на что уходят важные средства. Лозунг этих людей достаточно прост: хватит кормить зарубежье, т.к. направляемые в Ирак, Палестину и Сирию средства могут быть эффективнее использованы на нужды развития экономики, переживающей не лучшие времена. Спор умеренно выходит за границы бытового общения и подхватывается некоторыми представителями иранских прагматиков. А конкретно, в Две тысячи тринадцать г. высокопоставленный дипломат ИРИ Мохаммад Садр открыто выступил против безоговорочной поддержки Башара Асада. В рамках дискуссии о необходимости присутствия Ирана в Сирии оценивается и взаимодействие с Россией. Например, в октябре Две тысячи пятнадцать г. (после начала операции ВКС РФ) видный иранский политик Али Хашеми-Рафсанджани правильно обозначил неприятие военного решения сирийского вопроса. Он открыто заявил о плохом отношении к хоть какого рода бомбардировкам, уточнив, что решить сирийскую делему можно только способом переговоров. Вобщем (и это нередко упускается специалистами), не считая Хашеми-Рафсанджани и Садра открыто высказывать так конструктивные идеи никто из ведущих иранских политиков не решился. Ну и эти двое, почувствовав, что идея невмешательства непопулярна, стали более сдержанны в собственных суждениях.

С другой стороны, критикуют Россию и представители другого политического полюса Ирана конструктивно настроенные консерваторы и отдельные члены Корпуса стражей исламской революции (КСИР). Последние воспринимают Сирию как свою вотчину, право на владение которой они оплатили не только средствами, ну и кровью. Взаправду, иранские военные (точнее, военнослужащие сил КСИР и корпуса спецназначения аль-Кодс) появились в Сирии давно. И если Москва даже сейчас продолжает пробовать играть роль посредника меж режимом и оппозицией, то Тегеран с первых дней гражданской войны однозначно выступил союзником официального Дамаска. Не считая военной помощи он предоставил Асаду финансовую поддержку (в более сложные периоды 20 миллионов 100 30 две тысячи четырнадцать гг. зарплата сирийским военным платилась фактически из иранского кармана) и топливно-энергетические ресурсы. Иранские военные инструкторы подготовили сирийскую армию и ополчение для роли в городских боях, в то время как гражданские спецы быстро и сопоставимо отлично перевели сирийскую экономику на военные рельсы. На этом фоне наращивание российского присутствия и прямое вмешательство Рф в конфликт в Сирии порождает у некоторой части иранских силовиков ревность и рвение к соревнованию с Москвой.

Но, как и в случае с Хашеми-Рафсанджани и Садром, конструктивные консерваторы отражают миропонимание только определенной части населения и не задают тон во внутрииранской полемике. Забугорные спецы, ориентирующиеся в суждениях на заявления этих групп, нередко забывают о специфике иранской политической системы. Последняя допускает некий плюрализм мнений и разрешает осторожно усомниться в тех или других городских решениях, но определяющее слово во всех чувствительных вопросах принадлежит даже не президенту, а Верховному победителю и его окружению. Другими словами, и Садр, и Хашеми-Рафсанджани могут выражать точку зрения, неплохую от представления высшего управления страны, но все будет непосредственно так как произнесет Хаменеи. Верховный победитель же де-факто дал зеленый свет взаимодействию с Россией, что и было подтверждено во время его встречи с Путиным в ноябре Две тысячи пятнадцать года.

Оспорить миропонимание Хаменеи у его оппонентов не получится не только из-за непререкаемого авторитета последнего, ну и потому что на данный момент оно совпадает с видением большинства иранской политической элиты. Позицию высшего иранского управления по взаимодействию с Россией лучше всего выразил советник Хаменеи по внешней политике Али Акбар Велаяти, курирующий в том числе и сирийский вопрос. Он заявил, что в Тегеране рассчитывают на долгие и долгие связи с Россией. По словам политика, российские усилия по сирийской проблеме полностью согласовываются с Ираном. Временами [в прошедшем] у [2-ух стран] расползались представления, но в конце концов расхождения были согласованы. Для придания большей эффектности своим словам Велаяти призвал не удивляться возможным будущим визитам командира корпуса специального назначения аль-Кодс Касема Сулеймани в Москву для обмена информацией. Похожая точка зрения на Россию как напарника в Сирии стала каноничной для иранского политического истеблишмента, также, хоть и с определенными оговорками, принимается иранским обществом.

Единство и борьба противоположностей

Не последнюю роль в решимости иранцев сотрудничать с Москвой в Сирии играет и их видение собственных целей и задач. Спецы, говорящие о существенном расхождении российских и иранских мотивов военного вмешательства, стопроцентно правы. Ошибаются они только в одном и самом главном. Различные мотивы не делят, а сближают два страны, в один момент создавая общие цели.

Во-первых, и Иран, и Россия заинтересованы в сохранении городских институтов в Сирии. Вобщем, каждый по своим причинам. К сентябрю Две тысячи пятнадцать г. российское управление было на 100 процентов убеждено, что т.н. русскоговорящие джихадисты и конструктивные исламские группировки, воюющие против режима Асада, представляют существенную опасность постсоветскому месту, в то время как сам сирийский режим (точнее, его госструктуры) последняя надежда на стабильность в стране. Ответ на вопрос, являлись ли эти опасения оправданными, оставим открытым. Принципно другое к сентябрю Две тысячи пятнадцать г. падение режима Асада казалось Москве только вопросом времени. Допустить этого Россия не могла.

Беря во внимание опыт Ливии и Ирака, где полный демонтаж старых властных структур и строительство новых не дали положительного результата, Москва была уверена, что создавать новейшую Сирию можно лишь на базе остатков старой. Исчезновение же прежних институтов власти, исходя из убеждений российского управления, означало бы утрату Сирии как страны, начало бесконечной гражданской войны и, самое главное, следующую радикализацию воюющих группировок с негативными последствиями для примыкающих регионов. В конечном итоге Россия оказалась перед выбором меж плохим сценарием (вовлечением в рискованную военную операцию) и очень плохим (падением сирийского страны, которое Москва видела единственной надеждой на стабилизацию). Выбор был сделан в пользу меньшего из зол.

Тегеран заинтересован в спасении остатков сирийского страны по другим причинам. Политика Ирана на сирийском направлении находится сейчас в ведении Верховного победителя Хаменеи и окружающих его консерваторов, до сих пор видящих Иран осажденной крепостью. Они воспринимают очередное улучшение отношений с внешним миром (и поначалу Западом) только как временную передышку в борьбе за национальные интересы. Высшее управление считает свои деяния в Сирии элементом более глобальной стратегии, конечной целью которой является закрепление за Ираном права определять развитие событий в регионе. В этом ключе иранские консерваторы обусловили концепцию цепи сопротивления, состоящей из Ливана, Сирии, Ирака и Йемена. По их плану, неважно какая из этих стран является передним краем обороны ИРИ против планов государств региона, стремящихся подорвать воздействие Исламской Республики на Ближнем Востоке. К числу врагов поначалу относят Саудовскую Аравию, также по мере надобности Катар и Турцию. Существенное ослабление иранского присутствия в хоть какой из их может иметь негативное значение для регионального положения ИРИ в целом.

Был сформулирован тезис борьба за Сирию является борьбой за Иран, и управление разумеется не желает уходить из САР. Велаяти даже назвал Сирию золотым звеном в цепи сопротивления. Военное присутствие Ирана в этой стране также видится Тегерану как элемент старого противостояния с главными идеологическими оппонентами Израилем и США. Как Велаяти заявил в декабре Две тысячи пятнадцать г., Сирия является принципным мостом, связывающим Иран с Ливаном (т.е. “Хезболлой”) и Палестиной. Последнее неизбежно делает Дамаск одним из принципных частей ирано-американо-израильского противостояния. По словам другого советника Верховного победителя, бригадного генерала Яхьйи Рахим-Сафави, основная цель американской политики на сирийском направлении обеспечить безопасность Израиля. Все это делает сохранение проиранского режима в Сирии экзистенциальным вопросом для Тегерана, как следует, помещает Иран в один лагерь с Россией, которая также (хотя и в силу других событий) выручает власть Асада.

При всем этом как Россия, так и Иран не видят конечной целью собственного военного присутствия в Сирии возвращение Асаду полного контроля над государством. Как управление ИРИ, так и российские власти отлично понимают, что это нереально: у их просто нет достаточных ресурсов. В конечном итоге обе страны поддержали усилия международного общества по решению сирийского конфликта дипломатическим способом, пока последний гарантирует сохранение в САР российского и иранского воздействия. Это, в свою очередь, примирило их переговорные позиции.

В конце концов, сближает Тегеран и Москву и восприятие ИГИЛ и группировки Джабхат ан-Нусра (запрещены в Рф Ред.) как принципиальной угрозы. Но если для Рф они поначалу являются неувязкой гос безопасности, то в Иране воспринимаются как весомый идеологический вызов. Хотя иранское управление давно на практике отказалось от экспорта исламской революции, оно по-прежнему болезненно относится к хоть каким попыткам клеветать его право на внедрение ислама в политических целях.

Взаимодействие без иллюзий

Еще одним фактором, сближающим два страны в Сирии, служит чрезвычайный прагматизм российского и иранского управления. Ни у Москвы, ни у Тегерана нет иллюзий относительно различий их конечных целей, которые заставляют РФ и ИРИ биться за выживание сирийских госинститутов. Об этом стопроцентно открыто заявил Велаяти: Неважно какая страна преследует свою выгоду, [но] в одиночку Россия не сможет защитить собственные интересы на Ближнем Востоке и в регионе. По словам Велаяти, одной из событий, по которой Кремль постарался вовлечь Иран в переговорный процесс по Сирии, было нежелание Москвы остаться одной в процессе встреч с забугорными спонсорами сирийской оппозиции. Иран же, исходя из того, что в Сирии ведется малая глобальная война, и понимая, что без помощи Москвы ему не обойтись, согласился оказать подходящую дипломатическую поддержку, также вместе с Россией, Ираком, Ливаном и Оманом сформировал на переговорах группу, которую Велаяти охарактеризовал как дипломатический блок сопротивления.

Другими словами, российское и иранское управление исходят из того, что обеспечить выживание Дамаска можно, только объединив усилия и временно отодвинув на 2-ой план вопросы, по которым имеются расхождения. В конечном итоге появился брак по расчету, где за счет совместного существования каждый преследует свою цель.

А конкретно, принцип брака по расчету позволил временно преодолеть разногласия меж Москвой и Тегераном относительно судьбы самого Асада и алавитского режима как такового. Российская сторона не привязана к сирийскому режиму так как Тегеран. Для Москвы главной задачей является выживание госинститутов, а в долговременной перспективе уход Асада в процессе мирного урегулирования и при условии, что это не нанесет вреда ни интересам Москвы в Сирии, ни самому мирному урегулированию. Администрация Владимира Путина соображает необходимость трансформации дамаскского режима в более демократичный и инклюзивный. Иранцы же нередко ставят знак равенства меж сирийскими государственными институтами и нынешним президентом. Поначалу для Тегерана уход Асада был вполне неприемлем. К декабрю Две тысячи пятнадцать г. Россия и Иран смогли временно решить это противоречие, согласившись на том, что Асад все же может быть смещен, но только в итоге народного волеизъявления.

Вобщем, ни о точных сроках общесирийского голосования, ни о механизмах, которые позволили бы избежать постановочных выборов, соответственных для режима Асада, в заявлениях сторон ничего не говорится. Похоже, Тегеран и Москва просто нашли комфортабельную формулировку, позволившую отложить дискуссию о судьбе Башара Асада до момента, когда они смогут гарантировать реализацию главной задачи выживание сирийской государственности.

Все же не союз

Обозначенная общность интересов Москвы и Тегерана делает базу для координации их политики на сирийском направлении. Все таки говорить о реальном военном союзе не приходится. Для этого у российско-иранского сотрудничества отсутствует главный признак наличие объединенного штаба или другого наднационального органа, предполагающего постоянное и устойчивое координирование военных усилий. Имеет место ситуативное согласование, наименее того. В основном же Иран и Россия продолжают действовать без помощи других. Так, в 20 миллионов 100 40 две тысячи пятнадцать гг. Тегеран, хотя и проинформировав Москву, без помощи других выходил на сирийскую оппозицию и представителей официального Дамаска со своими планами мирного урегулирования. Иранцы также попробовали силы в качестве переговорщиков в Сирии. В сентябре Две тысячи пятнадцать г. они добились шаткого временного перемирия меж сирийским режимом и отрядами организации Джейш аль-Фатех в ряде населенных пт.

Остается открытым и вопрос, как Москва координировала с Тегераном свои усилия по налаживанию перемирия, действующего с конца февраля Две тысячи шестнадцать г., также согласовала частичный вывод ВКС РФ, начавшийся Пятнадцать марта. Первичная реакция иранских политиков показала, что Тегеран не стопроцентно понимал планы российского управления. Прозвучавшие из Ирана похвальные заявления были очень сдержанными и больше напоминали наигранную попытку показать осведомленность, за которой угадывалась растерянность. Представители политических кругов и экспертного общества ИРИ разумеется имели вопросы к Рф. В особенности смущало иранцев то, что начало перемирия в Сирии может означать снижение интенсивности боевых действий против исламистских группировок и послужит комфортабельной площадкой для смещения Асада янки. Вобщем, к апрелю Две тысячи шестнадцать г. на большая часть из имевшихся вопросов Москва дала удовлетворительные для ИРИ ответы.

Различается и стратегия взаимодействия с сирийским режимом. К Две тысячи пятнадцать г. Тегеран, беря во внимание вещественные и человеческие издержки на поддержание режима Асада, стал принимать Сирию как младшего напарника, которому он имеет право диктовать условия. Проявилась и склонность иранцев к патернализму. Тегеран начал навязывать Дамаску определенные военно-политические решения. При всем этом, по некоторым сведениям, очень недовольные иранским диктатом сирийские чиновники и военные имели тенденцию гибнуть при невыясненных обстоятельствах. С Две тысячи четырнадцать г. Тегеран стал вкладываться в создание военных структур, других сирийской армии, и замыкать их на себя, чтобы сделать Дамаск еще более зависимым. А конкретно, был предпринят опыт по формированию организации на манер ливанской Хезболлы.

Москва старалась вести себя с Дамаском корректно и никогда не оказывала на него жесткого давления. В отличие от Тегерана, она удерживалась от того, чтобы действовать за спиной сирийского режима (но, по словам некоторых сирийских оппозиционеров, пробы подыскать кандидатуру Асаду Москва все же периодически решала). Это сделало подходящий образ Рф среди приклнных режиму сирийцев и в особенности тех, кто был раздражен попытками Тегерана перевоплотить Асада в куколку. В конечном итоге Москва воспринимается в Сирии как обычный баланс напористому иранскому воздействию, что также говорит о недостатке координации меж Москвой и Тегераном.

В конце концов, отсутствие военного союза определяется и характером российско-иранского сотрудничества, построенного на вынужденном содействии при тривиальном расхождении в видении стратегических задач. Естественно, брак по расчету позволяет сглаживать острые углы, но не решает делему, а только откладывает то время, когда вопрос опять будет поставлен ребром. Так, несмотря на формально общую позицию по Асаду, на практике стороны остались при своем миропонимании. Ведущие иранские политики продолжают гласить о том, что сохранение сирийского победителя у власти является красной линией, в то время как российские власти не исключают сценария постасадовской Сирии, а среди декабря Две тысячи пятнадцать г. Reuters даже опубликовало информацию о том, что у Кремля готов список преемников Асада. Позиции 2-ух стран близки, но не совпадают, что исключает возможность сотворения союза.

На этом фоне показательным смотрится поведение представителей Министерства забугорных дел ИРИ, которые старательно избегают определенных заявлений о характере российско-иранских отношений. 6 октября Две тысячи пятнадцать г. министр забугорных дел Ирана Джавад Зариф в интервью The New Yorker ушел от прямого ответа на вопрос о том, поддерживает ли Иран российское вмешательство в Сирии. Вместо этого Зариф произнес, что [Иран] поддерживает хоть какого вступившего в борьбу с ИГИЛ. Не стал он подыгрывать и столичной версии о том, что ВКС Рф бьют только по ИГИЛ. Иранский министр признал, что поначалу Москва наносила удар по таким организациям, как Джабхат ан-Нусра и Ахрар аш-Шам. Примерно схожее заявление сделал Зариф и в декабре Две тысячи пятнадцать г., в повторном интервью The New Yorker. Тогда в ответ на вопрос о том, как плотно Москва и Тегеран взаимодействуют по Сирии, министр произнес: Мы стараемся координироваться с Россией по тому, что происходит в регионе на неизменной базе, равно как и с другими [странами]. И мы готовы к дискуссии по ситуации в Сирии со всеми, потому что мы верим, что [столкнулись с] общей угрозой. Другими словами, иранский чиновник хоть и подтвердил факт взаимодействия меж 2-мя государствами, постарался не придавать ему исключительного значения, переведя разговор в общее русло открытости Тегерана к диалогу с международным обществом.

Все эти факты красноречиво свидетельствуют об ограничениях в развитии российско-иранского сотрудничества по Сирии. При всем этом их наличие связано не только с расхождениями в мотивах Москвы и Тегерана, определяющих их заинтересованность в сохранении сирийской государственности. Свою роль играет и фактор третьих сил. Обе страны принимают во внимание то, как их союз может сказаться на динамике отношений с государствами Запада и Близкого Востока.

Геополитическая акробатика

Российская наружняя политика в ближневосточном регионе построена на принципе балансирования меж государствами Близкого и Среднего Востока, покуда те сохраняют хоть малую степень заинтересованности в диалоге с Москвой. Кремлю пока удается, не примыкая к какой-либо региональной коалиции, сохранять относительно отличные дела с ближневосточными государствами (хотя уже и не считая Турции).

По этой причине полностью блокироваться с Тегераном в Сирии Москве нецелесообразно. Реальное вступление в возглавляемую Ираном коалицию шиитских сил на Ближнем Востоке и начало реального противостояния с Саудовской Аравией и другими монархиями Персидского залива принесет Рф только вред. Кремль все еще рассчитывает на совместные проекты со странами Залива и их инвестиции. Поддержка Саудовской Аравии и ОАЭ нужна Рф для развития отношений с Египтом, который во многом зависит от валютной поддержки богатых арабских монархий. В конце концов, союз с шиитским Ираном даст козырь в руки тех, кто стремится выставить Россию противником суннитов и использовать эту карту не только для ослабления позиций Москвы в регионе, ну и дестабилизации мусульманских областей РФ. Российское управление отлично осведомлено о том, что идея представить русских новыми крестоносцами обсуждалась салафитами Ирака и стран Залива достаточно давно.

Тревожным звонком стало оглашение поначалу октября Две тысячи пятнадцать г. Заявления саудовских богословов и проповедников о российской злобы в Сирии. Шариатское суждение, сформулированное 50 два представителями второго и третьего эшелонов саудовского духовенства, называет российское вмешательство войной против суннитов и призывает мусульман к джихаду против Москвы. Подобные заявления делают идеологическую базу как для объединения различных конструктивных группировок в Сирии для борьбы против режима Асада, так и для интенсификации валютной подпитки российских религиозных радикалов представителями Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ).

При всем этом идея устроить для Рф 2-ой Афганистан в Сирии активно обсуждается не только в среде исламского духовенства и управления конструктивных группировок, ну и на уровне политического истеблишмента арабских стран Персидского залива (а конкретно, в Катаре). Эти дискуссии уже привели к увеличению поставок противотанковых систем сирийским повстанцам некоторыми странами ССАГПЗ, также к попыткам арабских монархий Персидского залива убедить западных партнеров в необходимости снабдить воюющие против Асада группировки переносными зенитно-ракетными комплексами.

В этой ситуации обострение отношений меж Ираном и Саудовской Аравией, происшедшее после казни в январе Две тысячи шестнадцать г. шиитского религиозного деятеля Нимра ан-Нимра, стало для Москвы испытанием. Полная поддержка Тегерана или, напротив, ее отсутствие были одинаково непозволительны. В конечном итоге российское управление приняло единственно правильное решение, предложив Эр-Рияду и Тегерану посреднические услуги для урегулирования противоречий.

В конце концов, сближению Рф и Ирана по Сирии мешает и израильский фактор. Во время визита премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху в Россию 20 один сентября Две тысячи пятнадцать г. был достигнут ряд принципных соглашений. Поначалу Россия дала гарантии того, что никакие ее деяния на Ближнем Востоке не нанесут вред Израилю. Стороны также договорились об обмене информацией по Сирии, чтобы избежать ненужных столкновений. Израильскую реакцию на воздушные удары в Сирии также можно называть отвечающей интересам Москвы. Четыре октября Две тысячи пятнадцать г. Нетаньяху заявил, что хотя его страна и преследует в САР цели, отличные от российских, интересы 2-ух держав не должны прийти в столкновение. Он выделил, что Израиль нехотел бы возвращаться вте дни, когда было противостояние меж Россией иИзраилем. Думаю, что мы [с тех пор] изменили наши дела, иэто вцелом отлично. В неофициальных беседах израильские дипломаты идут еще дальше, подчеркивая, что Тель-Авив рад в конце концов получить хотя бы 1-го ответственного взрослого в сирийской песочнице, что наглядно указывает их отношение к военным усилиям ЕС и США. По их мнению, положительный эффект от прихода ответственного взрослого даже перевешивает тот плохой факт, что небо Сирии уже не так открыто для ВВС Израиля.

При всем этом на вопрос, окажет ли военное присутствие Рф вСирии стабилизирующее воздействие наобстановку, Нетаньяху ответил: Время покажет. И это разумно. Как разъясняют дипломаты, у Тель-Авива нет вопросов относительно российских возможностей, но есть опасения относительно партнеров Москвы в Сирии Ирана и Хезболлы. В Израиле страшатся 3-х вещей. Во-первых, попадания российского орудия в руки Хезболлы. Во-вторых, того, что Москва и Тегеран могут поделить сферы воздействия в Сирии на российский север и иранский юг, отдав тем ситуацию в сирийско-израильском приграничье на откуп иранцам. В-третьих, того, что Иран под прикрытием российского присутствия начнет создавать базы для действий против Израиля, также пойдет на открытые провокации, не боясь возмездия Тель-Авива.

В долговременной перспективе перед Россией неизбежно встанет вопрос: одернуть Иран или закрыть глаза на антиизраильские провокации. Выбор сложен и неоднозначен. Хоть какое решение неизбежно нарушит баланс в треугольнике Тель-АвивМоскваТегеран. Тревожным сигналом для Москвы прозвучало выступление израильского министра обороны Моше Яалона в вашингтонском Институте Брукингса Одиннадцать декабря Две тысячи пятнадцать года. На основании его слов некоторые спецы сделали вывод о том, что к январю Две тысячи шестнадцать г. в Тель-Авиве обострилась обеспокоенность растущим сотрудничеством Рф с Ираном. На этом фоне, чтобы успокоить Израиль, Москве несколько раз приходилось закрыть глаза на авиаудары израильской авиации по позициям Хезболлы и сирийской армии, нанесенные, чтобы предупредить попадание дополнительного орудия в руки брутальных Израилю группировок. Более того, в марте Две тысячи шестнадцать г. в российской прессе со ссылкой на арабские источники появилась информация о том, что в интересах Израиля Москва приостановила процесс подготовки к передаче Тегерану ракетных комплексов С-300. Типо решающую роль в этом сыграла информация о фактах передачи Ираном ранее обретенных от Москвы ЗРК Панцирь-С1 и противокорабельных комплексов Яхонт Хезболле. Достоверность этих сведений подтвердить не удалось (о том, что это мог быть информационный вброс, говорит и молчание Тегерана). Но, беря во внимание тесные связи Москвы и Тель-Авива, если у Рф взаправду появятся подобные данные, ее реакция может быть непосредственно такой.

Москва мне друг, но

Фактор связей с третьими странами сдерживает и Иран. Показателен подход Тегерана к российско-турецкому конфликту. По целому ряду событий представители иранской политической элиты осудили решение Турции сбить самолет ВКС РФ. Но иранское управление пока не желает на 100 процентов давать волю антитурецким сантиментам.

Поначалу декабря Две тысячи пятнадцать г. в телефонном разговоре с иранским сотрудником президент Турции Реджеп Эрдоган назвал неприемлемой ситуацию, когда иранские новостные агентства и некоторые политические деятели винят семейство Эрдогана в связях с ИГИЛ и торговле игиловской нефтью. Турецкий победитель потребовал от Роухани принять меры, но реакция иранского МИДа и президентской администрации была очень умеренной. Официальный представитель президента ИРИ Мухаммед Ноубахт хотя и порекомендовал управлению Турции избегать языка угроз при общении с Тегераном, критиковал не Эрдогана, а его нерадивых советников, дающих неправильные советы. Более того, во время встречи Эрдогана с вице-президентом ИРИ Эсхаком Джахангири Двенадцать декабря Две тысячи пятнадцать г. в Туркменистане Турции был послан тривиальный сигнал о готовности Ирана продолжать сотрудничество. Джахангири хотя и признал расхождения по сирийскому вопросу, был подчеркнуто дружелюбен и призвал к сотрудничеству в борьбе с терроризмом. Тон выступлений Джахангири не изменила даже попытка турецкого президента вновь поднять вопрос о действиях иранской прессы; не считая того, иранцы выразили готовность быть посредниками в урегулировании спора Москвы и Анкары.

В нежелании Тегерана ссориться с Анкарой сыграла роль его исключительная прагматичность. Иранскую политическую элиту разумеется раздражает поведение турецкого президента. Но в отличие от Москвы, которая после катастрофы с Су-24 сходу принялась бить горшки, в Иране все тихо просчитали и пришли к выводу, что словесно с Анкарой ругаться можно и нужно, а вот усугублять кризис пока не стоит. Во-первых, решить сирийский вопрос без роли всех вовлеченных сторон нельзя. Турция же и есть одна из таких сторон, и единственный способ найти с ней общий язык диалог (а конкретно, через посредничество меж Анкарой и Москвой). Ссора же просто лишит иранцев такой возможности.

Во-вторых, иранцы обычно пробуют избегать ситуаций, когда политика вредит экономике. В аспектах же скорого снятия экономических санкций торгово-экономическое и инвестиционное сотрудничество с Турцией очень представительно для Тегерана. В Две тысячи четырнадцать г. товарооборот составил примерно Четырнадцать млрд баксов, при всем этом торговый баланс был в пользу ИРИ. В Две тысячи пятнадцать г. Тегеран и Анкара активно обсуждали возможности интенсифицировать сотрудничество и довести в краткосрочной перспективе показатель торгового оборота до 30 млрд баксов.

В-третьих, после прихода к власти Эрдогана иранское управление привыкло принимать Турцию как напарника. В Тегеране с ублажение глядят на то, что правящая в Турции партия опирается в том числе и на ислам. Здесь благосклонно встречали деяния Эрдогана, направленные на демонстрацию независимости от политики Запада. Страны активно взаимодействуют в рамках региональной Организации экономического сотрудничества. Анкара выступала против введенного в отношении ИРИ санкционного режима. Она решала пробы помочь решить делему ядерной программы. Турция также была одной из тех стран, которые помогали ИРИ обходить санкции. Добро в Иране помнят. Более того, здесь исходят из необходимости до последнего поддерживать хорошие дела с соседями.

Неожиданную роль может сыграть и курдский фактор. Когда в марте Две тысячи шестнадцать г. в Рф активизировалась дискуссия о возможности перевоплощения Сирии в федерацию, это вызвало в Тегеране определенное напряжение, в том числе из-за перспективы обретения сирийскими курдами автономии. Принимая во внимание, что неувязка курдского национализма актуальна и для ИРИ (хоть и в меньшей степени, чем для турок), иранцы осторожно относятся к идее возникновения полунезависимой курдской местности в САР. Это сближает Тегеран с Анкарой.

Таким образом экономические и политические выгоды от диалога с Турцией перевешивают растущее в иранском обществе недовольство. Правительство ИРИ выбрало двойственный подход. С одной стороны, Роухани дает сторонникам взаимодействия с Россией и политикам, недовольным действиями Турции, выпустить пар, не очень сдерживая критиков Эрдогана внутри Ирана. С другой на внешнеполитическом уровне правительство ИРИ указывает дружелюбие к Анкаре и дистанцируется от российско-турецкого конфликта.

Этот подход, когда внутри страны риторика о российско-иранском содействии звучит намного громче, чем на внешнеполитической сцене, в целом характерен для Тегерана и безотносительно к Турции. Очевидно, что, когда Зариф давал интервью The New Yorker, он также принимал во внимание и то, как его слова будут восприняты на Западе. Полностью блокироваться с Москвой иранскому управлению нет предпосылки: сильно много усилий Тегеран потратил на то, чтобы начать выбираться из ямы западных экономических санкций. Вовлекаться в российско-западный спор о принципах миропорядка и начинать новейшую конфронтацию с Соединенными Штатами и ЕС ради подкрепления амбиций Москвы у иранцев нет ни интереса, ни желания, хоть Тегерану и нужны хорошие дела с Россией на случай еще 1-го обострения отношений Исламской Республики с США. На нынешнем же шаге им необходимо вернуть западные компании. По этой причине уровень конфронтации с Западом в Тегеране стараются не доводить до ситуации, когда это повредило бы восстановлению экономических отношений. Как отметил в Сочи Али Лариджани, его страна сейчас входит в новейшую фазу.

Влияет на иранцев и их обыденное недоверие к Рф. Здесь отлично помнят, что с Одна тысяча девятьсот девяносто один г. Москва не один раз отказывалась от достигнутых с Тегераном договоренностей ради улучшения отношений с Соединенными Штатами. В Исламской Республике не забывают ни о соглашении ГорЧерномырдин середины 1990-х гг. (кстати, надолго поставившем крест на военно-техническом сотрудничестве РФ и ИРИ), ни об односторонних санкциях, введенных Дмитрием Медведевым на волне российско-американской перезагрузки. Вот почему активизация в феврале-марте Две тысячи шестнадцать г. диалога Рф и США по Сирии, также достижение ими договоренностей о начале перемирия меж Дамаском и оппозицией воспринимаются и комментируются в Иране очень осторожно. Здесь страшатся, что для снижения градуса конфронтационности с Западом Москва может пренебречь интересами Тегерана. Некоторые иранские политики не исключают, что американцы способны и просто выиграть Россию, воспользовавшись перемирием для награды собственных целей (включая смещение Асада). О возможности такого сценария де-факто говорил и Велаяти.

Что же дальше?

На сегодня целый ряд обстоятельств заставляет иранское управление принять решение о политической поддержке российской военной операции в Сирии, также о развитии определенной координации действий на практике. Вместе с тем говорить о возникновении оси ИранРоссия в САР не приходится. Предпосылки, способствующие российско-иранскому сближению по Сирии, достаточно сильны, и не стоит ожидать в ближайшее время раскола меж Москвой и Тегераном. Но в долговременной перспективе это сотрудничество все же ограниченно и зависит от множества составляющих.

А конкретно, неизбежный риск делают вопросы, связанные с будущим Сирии после конфликта. Речь не только о судьбе Асада и курдской автономии, ну и об устройстве самого сирийского страны. А конкретно, как уже говорилось, настойчиво лоббируемый в международном обществе проект федеративного устройства воспринимается в Тегеране с опаской. В ИРИ в целом не возражают против федерализации страны, но боятся, что это ослабит контроль Дамаска над остальной территорией, превратив Асада и его преемников на посту президента в номинальные фигуры. Иран вложил сильно много усилий и средств непосредственно в главу САР и его ближний круг, чтобы позволить им потерять значимость в городском управлении. Заявления российских политиков в поддержку федеративного формата не внушают Тегерану уверенности в сохранении иранских интересов в Сирии.

Сохранение существенных российских сил в послевоенной Сирии может помешать и реализации целого ряда иранских принципных планов. Речь идет не только об использовании сирийской местности для военно-технической подпитки Хезболлы и проведения операций против Израиля. Например, российское присутствие может поставить под вопрос пробы Тегерана вернуться к дискуссии с Дамаском довоенного проекта строительства газопровода ИранИракСирияВосточное побережье Средиземного моря, разумеется противоречащего интересам Москвы.

В целом же, как и в ряде других случаев, Россия и Иран оказались в Сирии вынужденными партнерами. Их взаимодействие носит ограниченный и ситуативный характер. Это определяется как различием мотивов сторон, обусловивших их вмешательство в вооруженный конфликт, так и вероятностью навредить отношениям с третьими государствами созданием реального военно-политического союза. Обмениваться информацией и по мере надобности взаимодействовать Москва и Тегеран будут и далее, но сейчас возможности сотрудничества, скорее всего, уже добились предела.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *