Статьи

Лоуренс Фридман «Война, не покончившая с войнами. Что началось в Одна тысяча девятьсот четырнадцать году и почему продолжалось так продолжительно»

Кристофер Кларк Лунатики: как Европа вступила в войну в Одна тысяча девятьсот четырнадцать году; Макс Хейстингс 1-ая глобальная война: катастрофа Одна тысяча девятьсот четырнадцать года; Маргарет Макмиллан Война, покончившая с миром: дорога к Одна тысяча девятьсот четырнадцать году; Шон Макмикин Июль Одна тысяча девятьсот четырнадцать года: обратный отсчет; Уильям Маллиган Великая война за мир; Томас Отте Июльский кризис 1914-го: мир погружается в войну; Кембриджская история Первой мировой войны. Том 1. Глобальная война (под редакцией Джея Уинтера).

Дипломат Джордж Кеннан назвал Первую мировую войну великой исходной катастрофой XX века, повлекшей за собой неограниченное количество других. Бабочка, с которой начались последующие ураганы, взмахнула крыльями 20 восемь июня Одна тысяча девятьсот четырнадцать г., когда сербский националист Гаврило Принцип застрелил эрцгерцога Франца Фердинанда, предполагаемого наследника австро-венгерского трона. Спустя 100 лет историки по-прежнему гадают, как такая разрушительная война появилась практически из ничего, сожалеют о неспособности глупых правительств понять, к чему приведут их деяния, и оплакивают утрату воображаемого мира прогресса и гармонии.

Одной из реакций на эту катастрофу стало системное исследование международных отношений. Спецы 1920-х 1930-х гг. надеялись, что, проанализировав предпосылки войны, они смогут найти средство не допустить войн в предстоящем. Эти усилия провалились, за Первой мировой последовала 2-ая, и исследователи международных отношений отказались от идеалистических моделей глобального сотрудничества в пользу жесткого реализма. 2-ая глобальная война показала, что демонического диктатора нельзя умиротворять, на данный момент этот урок вспоминают всякий раз, когда региональный авторитарный победитель пробует захватить местность или официальные лица предлагают переговоры с неподатливым режимом. Все таки до сих пор нет консенсуса по поводу первопричин Первой мировой, также подходящих уроков, которые могут пригодиться на данный момент.

Ситуация не поменялась даже после публикации серии новых исследований известных историков, которые пополнили и без того большой список литературы об этих драматических событиях. Несмотря на различия, все рассматриваемые здесь книги помогают читателю разобраться в хитросплетениях европейской политики и маневрах столиц континента, которые привели к войне. Кристофер Кларк и Маргарет Макмиллан возвращаются в XIX столетие. Макс Хейстингс изучит весь Одна тысяча девятьсот четырнадцать год и делает четкую картину первых месяцев войны. Шон Макмикин и Томас Отте рассматривают один месяц, приведший к войне. Будет жаль, если, подустав от публикаций о Одна тысяча девятьсот четырнадцать годе, читатели проигнорируют книгу Отте, потому что это взаправду детальная экспертная работа.

Книги не молвят практически ничего нового о ходе событий: убийство Франца Фердинанда в июне, ультиматум, который Австро-Венгрия выдвинула Сербии с требованием уничтожить националистические группы, мобилизация в Рф и Германии и начало боев в августе. Но эти книги проливают свет на достойные внимания вопросы: о чем думали участники событий, пока кризис, который сначало поддавался урегулированию, преобразовывался в полномасштабную войну? Были ли они оппортунистами, воспользовавшимися шансом, чтобы воплотить тщательно продуманные планы? Или их просто захватил водоворот событий и они оказались в ловушке из-за собственных страхов, предубеждений и старых обязательств?

Кто это сделал?

Поиск виновных начался, как война превратился в болезненную тупиковую ситуацию, и только активизировался после подписания Версальского договора в Одна тысяча девятьсот девятнадцать году. Воюющие стороны публиковали огромное количество корреспонденции, чтобы доказать, как их мирные намерения были искажены вероломными врагами. Германский военный историк Бернхард Швертфегер назвал это мировой войной документов. Со временем исследователи стали распылять вину, связывая конфликт с более широкими факторами, такими как милитаризация умонастроений, устаревшие дипломатические методы и организация международной системы. Но в 1960-х гг. германский историк Фриц Фишер возвратился к вопросу вины: он утверждал, что ответственность лежит на его стране, которая обдуманно ступила на путь злобы. Его ученик Фолькер Бергхан дал жесткое обоснование тезиса Фишера, которое можно найти в Кембриджской истории Первой мировой войны масштабном сборнике эссе обо всех качествах конфликта.

Кларк осуждает обвинительное изложение первопричин конфликта, подвергая критике однобокость позиций. Он предпочитает уделять меньше внимания политическому темпераменту и инициативам определенного страны и сосредоточиться на многосторонних процессах взаимодействия. Но на практике даже Кларк выдвигает обвинения. Начав повествование с Белграда, он корректно подчеркивает значение националистической кампании в Сербии, которая привела к убийству Франца Фердинанда, а это не только спровоцировало кризис был устранен единственный австрийский городской деятель, который, осознавая слабость своей страны, мог оказать сдерживающее воздействие на ход событий. Макмикин привлекает внимание к ответственности Рф, которая провела поспешную мобилизацию. Хейстингс склонен больше винить Германию и решимость ее военного управления вести войну, пока есть шансы на победу и пока Россия не стала очень сильной. Макмиллан и Отте винят Австро-Венгрию (фактически запустившую механизм войны, предъявив ультиматум, зная заранее, что он не будет выполнен) и далее в порядке убывания Германию и Россию, хотя Макмиллан признает, как тяжело выделить одну причину или 1-го виноватого.

Никто из этих создателей не выказывает особого интереса к тому, что теоретики международных отношений говорили о Первой мировой войне. Отте упоминает их чаще других, но только чтобы объяснить свое недоверие к структурным обоснованиям. В этих книгах читатели по сути не найдут ответа на вопрос, когда международная система больше способна добиться мирного равновесия в аспектах биполярности или многополярности, о сравнительных преимуществах сбалансированности перед поддержкой ревизионистской державы или о том, как избавиться от логики самозащиты, столкнувшись с неувязкой безопасности. Отсутствие теории разумно: историки обычно с подозрением относятся к попыткам сконструировать законы политического поведения и склонны придавать большее значение случайности и стечению событий.

В первых абзацах своей книги Кларк пишет, что история пропитана продуманными действиями, хотя это несколько противоречит наименованию (Лунатики). Те, кто принимал решения, шли к опасности осторожными, просчитанными шагами; они являлись политическими акторами с осознанными целями, были способны на определенную степень рефлексии, признавали наличие вариантов и выносили суждение на базе лучшей инфы, имевшейся в их распоряжении. Макмиллан осуждает тех, кто в Одна тысяча девятьсот четырнадцать г. утверждал, что кандидатуры войне нет, свою книгу она кончает словами: Варианты есть всегда.

Все создатели настаивают на том, что война не только не была неизбежной, ну и стала следствием принятия совершенно неправильных решений. Отте называет это провалом городского управления. После чтения всех этих книг может создаться воспоминание, что если бы участники событий не были такими слабовольными, тщеславными, малосведущими, близорукими и глупыми, мир избежал бы нескольких лет страданий.

Другой принципный посыл заключается в том, что, даже беря во внимание неправильные решения и роковое стечение событий, европейские правители просто не представляли, что война будет означать на самом деле. Макмиллан отмечает неспособность вообразить, каким разрушительным станет конфликт. Кларк называет их лунатиками, потому что они были бдительными, но не прозорливыми, находясь в плену иллюзий, они не видели ужасную реальность, в которую собирались повергнуть мир. Хейстингс является исключением из лунатического тренда, потому что этот термин предполагает, что люди, принимавшие решения, не понимали свои деяния. Он называет их отрицателями, потому что они настойчиво реализовывали очень ужасную политику и стратегию, вместо того чтобы оценить последствия признания их нецелесообразности и конечного провала.

Общая картина

Неувязка сфокусированности на решениях определенных людей заключается в том, что игнорируется значение контекста. Макмиллан прилагает самые большие усилия, чтобы описать более широкие предпосылки и преобладающие тенденции, в то время как Отте более активно принижает значимость обезличенных, структурных сил. Но правительства того времени не могли импровизировать. Они работали в согласовании с тщательно проработанными союзническими обязательствами, военными планами и традиционными правилами урегулирования кризисов. Не считая того, им приходилось реагировать на неожиданную слабость старого порядка, который проседал под грузом конфигураций баланса сил, активных националистических движений и внутренних потрясений. Другими словами, структурные предпосылки ограничивали решения победителей. Теоретики международных отношений вновь и вновь возвращаются к периоду, приведшему к Одна тысяча девятьсот четырнадцать г., потому что тогда страны более соответствовали требованиям теории, у власти находились обособленные элиты, мыслившие понятиями реализма, в каких преобладали суждения безопасности.

В конечном итоге сложившаяся политика безопасности показала впечатляющую, если не сказать ужасную, жизнестойкость в июле Одна тысяча девятьсот четырнадцать года. После многочисленных колебаний на самом высоком уровне включая потрясающую переписку Дорогой Вилли/Дорогой Ники меж царем Николаем II и кайзером Вильгельмом II, в какой троюродные браться пробовали предупредить войну, альянсы в основном укрепились, и только Италия продолжала метаться. Правительства начали реализовывать свои военные планы. Сходу откровенно воинственные настроения элиты в прошлые годы с абсурдными заявлениями об очищающих свойствах борьбы и прославлением силы, чести и жертвенности в важной степени способствовали подготовке общества к войне. Когда страны столкнулись с перспективой реальных боевых действий, воинственность снизилась и настроения в столицах стали более сдержанными. Правительства беспокоились уже не о славе, а о том, что их бросят союзники или они окажутся уязвимыми из-за очень медленной мобилизации. Таким образом, конфликт не был результатом разжигания войны в чистом виде. Резвее он появился вследствие сложного взаимодействия системных обстоятельств, с которыми пришлось бы биться хоть какому набору политических фигур, также личных параметров и особенностей данного набора победителей и случайных обстоятельств.

В базе июльского кризиса лежало значение альянсов. Николай II объявил о славянской солидарности с сербами, а Франция поддержала Россию как собственного союзника. Как отмечает Кларк, таким образом Россия и Франция соединили судьбы 2-ух величайших глобальных держав очень асимметричным образом, связав их с неопределенным будущим турбулентного и периодически агрессивного страны. Точно так же Германия связала себя с неэффективным городским аппаратом Австро-Венгрии, когда Вильгельм заявил представителям ослабленной империи, что они могут ответить на убийство Франца-Фердинанда, как пожелают, этот карт-бланш позволил им начать войну с Сербией. Отте вспоминает выражение Бисмарка о том, что в любом союзе есть лошадь и наездник, и отмечает, что в данном случае лошадь была оседлана. Вряд ли это явление можно называть необычным. На данный момент, например, более слабые союзники США нередко требуют от Вашингтона гарантий поддержки, даже если ведут себя наобум, и Америка дает такие гарантии, опасаясь, что в противном случае это плохо скажется на доверии к нему.

Главный вызов для великих держав всегда как обеспечить достаточно комфортное положение слабым союзникам, чтобы они ощущали себя в безопасности, и при всем этом сохранить достаточно рычагов воздействия на их, чтобы удержать их от провоцирования войны. В июле Одна тысяча девятьсот четырнадцать г. не было никаких гарантий, что европейские альянсы окажутся крепкими, беря во внимание противоречивость интересов великих держав и их более слабых партнеров. Россия настороженно следила за Францией, которую нужно было убеждать, что ситуация просит войны. Франция, в свою очередь, раздраженно следила за Великобританией, которая не была уверена, что вожделеет поддержать русского царя после того, как был заложен фундамент для улучшения отношений с Германией. И в Антанте, и в Союзе центральных держав было чувство, что альянсы могут распасться, и это порождало недоверие и неопределенность именно поэтому так много усилий потратили на их укрепление, а не на мирное урегулирование показавшихся конфликтов.

Историки часто винят поначалу Первой мировой войны очередной фактор культ наступательных действий. В то время владычествовала точка зрения, что войны легче выиграть, если как можно быстрее взять инициативу в свои руки и навести войска на оборонительные укрепления, полагаясь на боевой дух и стремительность. Другими словами, потому что деяния на опережение могут обеспечить победу, а медлительность, напротив, грозит катастрофой, начать войну никогда не рано. Эта точка зрения объясняет, почему такое значение присваивали мобилизации, в особенности генералы, навязывавшие свое понимание безотлагательности невоенным фаворитам. Беря во внимание большой размер страны и громоздкую инфраструктуру, Россия провела мобилизацию первой. Макмикин цитирует Николая II, переживавшего, что его решение потенциально означает навести тысячи людей на смерть. Николай не мог осознать реальные последствия; в итоге Россия растеряла около Два млн боец.

Европейские элиты ожидали, что даже очень затратная война будет быстрой и сокрушительной. Предполагалось, что после нескольких огромных схваток конфликт закончится и континент начнет приспособиться к новым политическим реалиям. Удивительно, что стратегических дискуссий практически не было. Городские деятели не оценивали практическую эффективность собственных военных планов и не соотносили их с политическими целями. В Берлине военные стратеги только вскользь затронули вопрос необходимости пришествия на Францию через Бельгию, хотя этот маршрут, беря во внимание союзнические обязательства Лондона перед Брюсселем, гарантировал вступление Британии в войну.

Долгая война

Те, кто подвергает критике лунатическую идею, считают, что хотя начало Первой мировой войны не было неизбежным, ее затяжной характер и трагические последствия были неминуемы. Макмиллан ведает, как легкомысленно военные относились к предостережениям таких фигур, как русский промышленник и ученый Иван Блиох, предупреждавший, что мощная оборона приведет к длительной войне. Хейстингс убедительно характеризовает наступательные планы Германии как сначала неправильные, несмотря на тщательную проработку. (Стратегия строилась на наивысшем продвижении армии для нанесения сокрушительного удара по Франции, пока российская военная мощь не станет ощутимой, при всем этом очень практически все зависело от германской логистики и неопытных резервистов.) Макмикин заходит еще дальше, утверждая, что немцы ожидали поражения, но знали, что вторжение это всегда авантюра. Они просто страшились, что чем дольше они будут ждать, тем большей авантюрой станет пришествие.

Все таки ставки Берлина практически оправдались. Хотя неожиданное сопротивление Бельгии задержало пришествие, германские войска заставили французов отступать, пока 1-ое схватка на Марне, начавшееся 5 сентября Одна тысяча девятьсот четырнадцать г., не изменило ситуацию. Битва разрушила надежды Германии на быстрое окончание войны. Неспособность союзников поддержать победное пришествие привела к патовой ситуации, что стало отличительной особенностью западного фронта. За неделю ранее претензии Рф на восстановление статуса грозной военной державы были разбиты в сражении при Танненберге. Обе стороны испытали моменты отчаяния, пока не были вырыты длинные траншеи и не наступила затяжная патовая ситуация. Пока правительства осматривались, пытаясь понять, можно ли добиться полной победы, вновь появился вопрос о прочности альянсов. Продолжат ли их партнеры биться или пойдут на сепаратный мир? В конечном итоге воюющие стороны никогда не считали различные предложения о переговорах достаточно привлекательными, даже в сравнении с затратами на продолжение войны. Побкдители никак не могли переубедить тех, кто считал, что только полная победа оправдает перенесенные мучения.

Как это обычно бывает, когда начались боевые деяния, ставки резко возросли и стали экзистенциальными. А потому что побкдители руководствовались идеалистическими порывами, а не геополитическими опасениями, их цели становились все более принципными. Английский писатель и футурист Герберт Уэллс в августе Одна тысяча девятьсот четырнадцать г. написал о войне, которая покончит с войнами (войне против войны) позже это выражение высмеивали за его претенциозность и наивность. Уэллс давно призывал к созданию мирового правительства как единственной кандидатуры разрушительным войнам; на данный момент он считал, что потому что Германия, гнездо порочных идей, побеждена, восторжествует здравый смысл. Оптимизм оказался неправильным, но чувства были реальными. Уильям Маллиган, исследуя идеологические импульсы того времени, указывает, что европейские правительства, ведя жестокую войну, думали о мире, который за ней последует.

После войны ее участники заверяли, что будут стремиться к этому миру. Они обещали разоружиться и призывали сделать новейшую международную компанию, которая обеспечит гарантии политической независимости и территориальной целостности как большущих, так и малых государств (последний из Четырнадцать пт президента Вудро Вильсона). Мировое общество приняло эти идеи с сногсшибательной скоростью в 1920-е гг., кульминацией стали Локарнские договоры Одна тысяча девятьсот 20 5 г., в каких были закреплены новые границы Европы. Спустя три года подписан пакт БрианаКеллога, плод работы министра забугорных дел Франции и госсекретаря США, об отказе от войны как инструмента политики.

Беря во внимание последовавшие деяния, реалисты издеваются над наивностью межвоенного периода. Спецы склонны сбрасывать со счетов рвение к миру после Одна тысяча девятьсот восемнадцать г. так же, как они не учитывают тягу к войне перед Одна тысяча девятьсот четырнадцать годом. Маллиган призывает читателей не считать, что мирный проект провалился только из-за того, что вышло в 1930-е гг., или что его главные идеи погибли на полях схваток 2-ой мировой войны. Они возвратились после войны, хотя и с более осторожной поддержкой, с политиками, которые впервой услышали о их в 1920-е гг. канцлером ФРГ Конрадом Аденауэром и французским дипломатом Жаном Монне. Здесь начало Первой мировой войны не стало исходной катастрофой столетия. Катастрофу обусловили более поздние решения, а непосредственно: решимость обеих сторон продолжать войну и отказ от поиска дипломатических путей урегулирования, суровое наказание Германии победителями и позже умиротворение Адольфа Гитлера.

В конечном итоге урок Одна тысяча девятьсот четырнадцать г. в том, что нет никаких определенных уроков. В случае войны не может быть единственно верного решения, потому что контекст меняется. То, что разрешит конфликт в одном случае, в другом станет предлогом для злобы; деяния, сдерживающие злоба в одних обстоятельствах, в других ее провоцируют. Все таки выбор есть всегда, и лучший совет, который можно дать государствам, проанализировав деяния Одна тысяча девятьсот четырнадцать года, делать этот выбор обдуманно: правильно отыскать главные интересы, собрать максимум инфы, изучить возможности мирного урегулирования и скептически относиться к планам военных.

Расположено в журнале Foreign Affairs, № 4, Две тысячи четырнадцать год. Council on Foreign Relations, Inc.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *