Статьи

Иван Крастев, Стивен Холмс «Курс на подражание. Как Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять год породил популизм и дестабилизировал мировой порядок»

Мир, открытый, взаимозависимый и полный надежд в Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г., на данный момент закутан непередаваемым страхом и мрачными предчувствиями. Согласно опросам, большая часть европейцев считают, что их дети будут жить ужаснее, чем они, потому что снизится общий уровень благосостояния. Подобные исследования в США молвят о том, что подавляющее число (81%) янки, голосовавших за Трампа, убеждены: за полвека качество жизни резко ухудшилось. Важная толика европейцев и янки также считает, что их страны, очень подверженные открытому перемещению людей и капитала, движутся в неверном направлении.

Парадоксальная особенность пошатнувшейся самоуверенности Запада состоит в том, что драматические деяния, такие как шокирующая победа на выборах сил, противостоящих истеблишменту, в Центральной Европе, которую 20 5 лет назад превозносили как торжество западной политической и экономической модели, на данный момент видится одним из симптомов провала и близкой кончины Запада. Вопреки оптимистичным реляциям, преобладавшим после событий Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г., история XXI века с еще большей вероятностью будет формироваться миллионами людей, устремившихся на Запад, а не исходящими оттуда либеральными образцами.

Как понять смысл и значение этого масштабного и внезапного краха радужных надежд? Как и почему вчерашняя ослепительная и яркая победа обернулась на данный момент унылым и угрюмым поражением?

Чуть более четверти века назад Фрэнсис Фукуяма американский интеллектуал, занимавший принципный пост в Городском департаменте США, доказывал в именитом очерке, что все огромные идеологические конфликты уже разрешены. Это было в том самом 1989-м, когда ликующие немцы танцевали на осколках Берлинской стены. Соперничество подошло к концу, и историческим победителем стала либеральная демократия западного образца, писал он. Нельзя сказать, что победу одержали Соединенные Штаты, которые, так сложилось, были демократией. Нет, они одержали верх непосредственно потому что были процветающей демократией. Фукуяма ярко обусловил и выразил веру в то, что западная цивилизация это и есть современная цивилизация. Она олицетворяет собой естественный мировой порядок, где демократия и капитализм соединены узами счастливого брака, хоть время от времени и чувствуют себя неловко в этом супружестве. Потому что западной либеральной демократии нет равных и она не может быть оспорена, это по умолчанию единственная достойная подражания модель политического и экономического устройства общества. Поэтому после Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г. не могло быть и речи о том, чтобы отрешиться подражать западным нормам и институтам.

Непосредственно этот чудаковатый взгляд на мир доказал свою полную несостоятельность у нас на глазах.

Считая само собой разумеющимся, что период, наступивший после окончания холодной войны, будет Веком подражания, западные политические побкдители и философы попались в ловушку, которую сами соорудили. Вследствие этого Запад утратил не только способность обдумывать другие страны и культуры, ну и объективное восприятие самого себя, также интуитивное понимание того, как демократии следует устранять последствия собственных неизбежных промахов и ошибок. В конце концов, настойчивость западных победителей, упорствовавших в том, что остальной мир должен подражать или пробовать подражать политической модели Запада, спровоцировала ответную плохую реакцию, вызванную раздражением и негодованием. В итоге на наших глазах рушится не только западная либеральная демократия, но отчасти и мировой порядок, основанный на правилах, которые Америка небезуспешно пробовала поддерживать после окончания 2-ой мировой войны.

Почему мы уверовали и что это значило?

Не случаем 20 5 лет тому назад многие из нас готовы были поверить в конец истории. Окончание холодной войны в сочетании с возрастающей легкостью и быстротой обмена информацией на всей планете чудесным образом объединяли расколотый ранее мир. Со временем оптимизм Запада стал граничить с эйфорией. В Одна тысяча девятьсот девяносто г. фактически 80% россиян положительно относились к США. В течение следующего десятилетия постоянные члены Совета Безопасности ООН только девять раз использовали право накладывать вето на резолюции. Какой разительный контраст с восьмидесятыми годами, когда они применили это право Шестьдесят семь раз!

Выдуманная в Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г. Глобальная сеть стала без помощи других работать в 90-х годах. Проект Геном человека формально был начат в Одна тысяча девятьсот девяносто году. Поисковая система Google появилась в Одна тысяча девятьсот девяносто 6 г. и стала независимой компанией в Одна тысяча девятьсот девяносто восемь году. По данным Freedom House, с Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять по Одна тысяча девятьсот девяносто девять г. число демократий в мире возросло с Шестьдесят девять до 120. В большинстве из пятидесяти с лишним новых демократий приняты либеральные конституции. Казалось, что в ближнем будущем всюду восторжествуют конкурентные многопартийные системы по западному образцу. Да, хрупкое демократическое движение в Китае было свирепо подавлено, но это воспринималось как трагическое отклонение от безостановочного пришествия западной демократии. Другими словами, если отбросить идеологические пристрастия, каждодневный опыт 90-х годов подпитывал самомнение Запада, будто бы наступил рассвет новой эпохи, а авторитарное правление и изолированные от мира общества совершенно и совсем себя дискредитировали.

В те годы никто не говорил о том, что обязательное подражание, даже когда оно происходит добровольно и успешно, в целом раздражает подражателей и притупляет любопытство у тех, кому они подражают. А ведь непосредственно в этом следует отыскивать незаслуженно игнорируемую фундаментальную причину нынешнего движения против глобализации, сопровождающегося негодованием против космополитических элит, которые управляют данным процессом.

Да, обучение средством подражания способность, в целом присущая человеческому роду, без которой быстрое окультуривание детей было бы нереально. Но в этом и основная неувязка миссии, которую Запад начал создавать после Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г.: уговорить посткоммунистические и другие развивающиеся общества вступить на путь политических и экономических реформ с целью их преобразования по собственному виду и подобию. Стратегия модернизации через подражание поощряла политическую инфантильность и потому была обречена на неизбежный подростковый бунт взрослеющих обществ против навязываемых родительских правил и норм поведения.

Покровительственно-высокомерное разграничение меж теми, кому стоит подражать, и теми, кто обречен на подражание, привело к тому, что мягкая сила Запада, вдохновляющая другие страны встать на путь подражания, со временем превратился в слабость и сделала Запад уязвимым. Исходная предпосылка, согласно которой остальной мир следует судить по удачным или нехорошим попыткам воспринять западные социальные нормы и политику, в некий момент должна была вдохновить шовинистические и нативистские настроения в других странах. Нет ничего необыкновенного в том, что Венгрия и Польша в наши дни так рьяно отстаивают свой муниципальный суверенитет и самобытность.

Как-то осмыслить то, что в противном случае кажется аномальным и иррациональным отступлением от исходных принципов, позволяет нежесткая аналогия меж партиями евроскептиков, сторонников авторитаризма и популистскими партиями, пришедшими к власти в Центральной Европе, с одной стороны, и иммигрантами 2-ой волны с другой. Хотя 1-ое поколение радуется успехам, достигнутым благодаря подражанию и интеграции, представители второго поколения, естественно, восстают против того, что им видится как раболепный и унизительный успех их предшественников.

Деяния Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г., казалось бы, свидетельствовали о том, что Запад находится на пороге преобразования всего мира. Спустя 20 5 лет шок вызван тем, как очень сам Запад дестабилизировал мир, который намеревался переработать по собственному виду.

Апофеозом либеральной демократии в качестве единственно возможного образца стали четыре гибельных последствия, от которых будет не так просто избавиться.

Во-первых, эйфория тех, кто мнил себя победителем холодной войны, заставила их отрешиться от исследования реального положения дел в странах, не пожелавших вводить у себя либерально-демократические институты. Западные политики считали само собой разумеющимся, что нелиберальные правительства обречены на провал и на очень жесткую посадку. Западные наблюдатели предпочитали классифицировать страны всего мира не только те, которые не так издавна освободились от коммунизма, по одной шкале: от непохожих на нас до фактически как мы. Это называлось наукой транзитологии (переходного периода).

Представители Запада посещали страны с переходной экономикой, как туристы посещают зоопарк, чтобы понять, на какую следующую ступень эволюции предстоит подняться этим в целом неразвитым жителям планеты. Смотрите-ка, власть закона там не действует это звучало примерно так же, как если бы было сказано: Смотрите-ка, у их нет большущего пальца на руке!. Некритично усвоив местечковый и морализаторский взгляд на прогресс, связанный с надеждами Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г., западная политология не смогла предсказать ни нынешнюю популистскую волну у себя дома, ни впечатляющие успехи Китая, который добился скачка в экономике без политической либерализации.

Во-вторых, непонятная и смешная мысль о том, что вся история процесс, достигающий кульминации в виде западного политического и экономического порядка, равносильна неконтролируемой вспышке самообожания со стороны Запада. До Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г. размышления о демократии были по большей части омрачены пониманием редкости и хрупкости этого явления в мире. Граждане западных демократий страшились, что их необычная в исторической перспективе и далеко непростая система управления может скоро быть разрушена обманчивым соблазном авторитаризма. Книга Жана-Франсуа Ревеля Как гибнет демократия была бестселлером еще в Одна тысяча девятьсот восемьдесят три г. не только в Европе, ну и в США. Напротив, в мире, сложившемся после Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г., сам факт того, что страна является демократией, уже как будто подразумевал, что все ее грозные трудности просто решаются.

Оказалось, что это далеко не так. Согласно еще одному исследованию, за последние 20 5 лет граждане ряда крепких демократий в Северной Америке и Западной Европе не просто склонились к тому, чтобы критически оценивать собственных политических победителей. Они также стали более циничными, высказывая сомнения в ценности демократии как политического устройства; у их меньше надежд на то, что есть возможность как-то повлиять на государственную политику своими действиями, и они больше готовы поддерживать авторитарные кандидатуры. То же исследование показало, что более молодые поколения не считают демократию чем-то принципным; не желают участвовать в политическом процессе, поддерживая ту или иную партию.

Разочарование в демократии приводит нас к третьей причине, по которой Век подражания серьезно дестабилизировал Европу и Америку и способствовал наступлению нынешнего кризиса. Оказалось, что прилизанный образ Запада, пропагандируемый в странах, поощряемых к демократизации, до боли просто высмеять и дискредитировать как неоколониальную пропаганду. Прошло совсем не достаточно времени, и жители других государств, которым упорно навязывали американскую модель, стали указывать на непонятные двойные образцы и нестерпимое лицемерие. Люди в мире по-прежнему признают военную мощь Америки, на их делают воспоминание ее технологические новации и индустрия развлечений. Но восхищение американской демократией осталось в далеком прошедшем в силу разумеется безуспешных попыток США навязать некое подобие собственного политического устройства другим странам.

4-ое и поболее фатальное наследие Века подражания несбалансированная карта мира, на основании которой западные правительства определяют свои внешнеполитические ценности. А конкретно, в своей внешней политике 1990-х гг. Америка уделяла сильно много внимания Центральной и Восточной Европе по одной обыденный причине: посткоммунистические страны являлись более явными подражателями предлагаемой политической и экономической модели. Убежденные в том, что они вводят мир в новейшую эру подражания, западные политики начали глядеть на других через призму опыта Центральной Европы.

Страны с потенциалом демократизации условно делились на две группы: Польши и Сербии. 1-ая группа принимала западные модели мирно, тогда как 2-ой нужно было не много помочь с воздуха. Глобальная демократическая революция представлялась разновидностью сказки о Спящей красавице: Принцу свободы достаточно было убить дракона (или свергнуть диктатора) и пробудить поцелуем спящее либеральное большая часть. Казалось, сюжет этой сказки на 100 процентов соответствовал опыту, пережитому Центральной Европой после Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г., и лег в базу всей внешней политики, проводимой Америкой и Западной Европой.

Для начала побкдители Запада переоценили либерально-демократические мотивы, побудившие Польшу и Венгрию принять западный путь, и недооценили националистические импульсы, которые на данный момент возобладали в польской и венгерской политике. Это также породило наивные ожидания относительно арабской весны, которые в большой степени способствовали воцарению хаоса в Ливии и авторитарного правления в Египте. Из-за того же мифа Запад не разглядел впору революционного роста китайской экономики, потому что западным фаворитам было тяжело понять привлекательность китайской модели развития для многих регионов мира. И это еще не все.

Опыт прошедшего десятилетия показывает: вопреки оптимистичным сценариям, разработанным под воздействием эйфории Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г., по душе политического режима не всегда можно точно спрогнозировать, в какие геополитические альянсы он предпочтет вступать. Старомодная идея муниципальных интересов, также постколониальная солидарность нередко более надежный компас для тех, кто вожделеет понять, какой внешнеполитический выбор сделают новые демократии, такие как Индия и Бразилия, нежели факт более или менее демократического устройства этих стран.

Почему популисты стали новой контр-элитой

Глобальное сращивание элит без границ и растущее недоверие народа к демократически избранным элитам две главные особенности эпохи, наступившей после Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять года. Мировые элиты больше всего похожи друг на друга в вопросах политики и моды. Их символом стал человек из Давоса. Но глобалистский шик не помог захватить доверие менее привилегированных людей собственных стран резвее напротив. После валютного кризиса Две тысячи восемь г. народное недоверие к политическим и деловым элитам резко возросло.

Чтобы понять предпосылки, нелишне вспомнить, что свободное владение английским языком на данный момент стало чуть ли не главным условием экономического успеха и процветания в мире, где английский язык не является родным или разговорным. Но сам образ жизни и мышления, облегчающий муниципальным элитам, не говорящим на родных языках, интеграцию в глобальные, тесно связанные вкупе элиты, вызывает их отторжение в обществе. Вот почему новым, доморощенным контр-элитам, приходящим к власти на волне популизма, так просто дискредитировать глобалистские элиты как непатриотичную пятую колонну.

Сращивание коммунистической номенклатуры с обществом собственных стран было обусловлено невыполнимостью конца для этих элит и постоянно присутствовавшим страхом войны. После падения Стены идея о том, что все граждане, независимо от публичного статуса или политической роли, находятся в одной лодке, была вытеснена из народного сознания. Открытие границ привело к тому, что ранее замкнутые и обособленные правящие круги отдельных стран влились в экстерриториальные мировые элиты, которые концентрируются в урбанистических центрах по всему земному шару. Вышло эмоциональное и культурное сближение муниципальных элит Востока с забугорными сотрудниками, которые стали им во многом ближе, чем собственные граждане. На смену вертикальным муниципальным связям пришли горизонтальные. Этот разрыв меж западническими кругами и их соотечественниками стал самым видным следствием глобализации в посткоммунистических обществах.

Исходя из убеждений непривилегированного большинства, глобализация не больше чем движение за освобождение богатых. По мере того как пропасть меж роскошью и нищетой расширяется, выигравшие от посткоммунистической глобализации больше изолируются от народных масс, окружая себя сотрудниками личных служб безопасности, личными школами, пансионами и больницами и т.д. Изоляция наращивает уровень их физической безопасности и неприкосновенность за счет снижения способности обдумывать задачки, с которыми сталкиваются их менее удачливые граждане. Экономист Бранко Миланович доказал, что, хотя неравенство меж странами уменьшилось после Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г., неравенство доходов внутри каждой возросло. Западные трудящиеся и рабочий класс на данный момент всюду числятся главной стороной, проигравшей от глобализации. Элита же неразумно игнорирует это сословие, на котором как раз и держится ее благополучие.

Опыт стран, переживших крах коммунизма, опять-таки очень нагляден. С одной стороны, мобильным меритократам и включенным в мировые сети англоговорящим элитам все труднее разделять чувства собственных людей, говорящих только на родном языке. Они также не видели никакой особой нравственной доблести в том, что эти граждане проявляли лояльность, ведь у их реально не было другого выхода. С другой стороны, менее привилегированное и более провинциальное национальное большая часть начало презирать свои демонстративно глобалистские элиты за приватизацию соц аварийных выходов. Они смотрели на этих победителей не как на патриотов, как на меркантильных туристов, нацеленных на конъюнктуру и готовых в хоть какой момент покинуть свою страну на спасательных вертолетах.

После Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г. политические партии и, а конкретно, побкдители посткоммунистических государств выигрывали выборы, подчеркивая, что их страны нужно сделать нормальными, другими словами такими же, как западные. Но они пали жертвой двусмысленности в истолковании понятия нормальности. Как объясняет Жорж Кангилем в книге Норма и патология, понятие нормальности имеет эмпирически-описательное и нормативно-оценочное значение. Нормальность может указывать на фактически распространенное или нравственно идеальное поведение. Общественные нормы лучше всего обдумывать не как идеальные правила или аксиомы, как правила каждодневной координации. Чтобы управлять в собственных странах, новым элитам приходится адаптировать поведение к обычному поведению людей. Бизнесмен в Рф (или Африке), желающий остаться солидным, упорно отказываясь давать взятки, нередко теряет свое дело. В то же время глобальная легитимность муниципальных элит зависит от их обыденного поведения или по последней мере от того, что на Западе воспринимается как обыденное поведение например, отказ от дачи взяток. Вследствие этого противоречия местные элиты, чтобы добиваться успеха в собственных странах и на мировом уровне, должны давать взятки и сходу геройски биться с коррупцией. Пытаясь скооперировать две противоречивые нормальности, они, естественно, становятся хронически ненормальными и утрачивают доверие как у себя на родине, так и за рубежом.

Подражание как подрывная деятельность

Сначала порядок, показавшийся после Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г., рекламировался как устройство, в каком подражание западным политическим и экономическим моделям дозволит сделать мировое общество однородным и консолидировать его под управлением Америки. Последний парадокс состоит в том, что такой порядок систематически подвергается смертельной опасности в виде обычного подражания.

Как утверждает Вольфганг Шивельбуш, проигравшие фактически рефлекторно подражают победителям. Но полусознательная и молчаливая цель такого подражания не просто имитация победителя, ну и развитие способности однажды победить его, показать, что его технологические, организационные и экономические нововведения достигают своей истинной цели только когда усваиваются проигравшим и обогащаются его духом и культурой. Этот захватывающий анализ приводит нас к самому сердцу нынешнего кризиса либерального порядка. Он также позволяет прояснить, какие позиции следует на данный момент сдать в продолжающейся псевдовойне меж Соединенными Штатами и Россией вялотекущем конфликте, который вряд ли получится погасить даже после избрания новым президентом США такого русофила, как Дональд Трамп. Имитация не либеральной демократии в западном стиле, а реального Запада стала новой дерзкой стратегией Москвы с целью высмеивания, разоблачения и дискредитации оппонентов.

Эта мимикрия может быть как агрессивной, так и оборонительной. И охотники, и их жертвы маскируют свое присутствие, чтобы в один момент напасть. Более актуальная агрессивная мимикрия предполагает стратегическое развертывание имитации для дискредитации модели. Это можно смотреть на примере американских наркоторговцев, которые одеваются в форму полицейских не только для того, чтобы их не схватили, ну и чтобы подорвать доверие общества к полицейской форме и подать сигнал гражданским лицам, что носителю формы не всегда можно доверять.

Чтобы нанести поражение Западу, самые непримиримые его враги решили публично и открыто воспроизводить более отвратительные в нравственном отношении аспекты западной культуры и поведения ее представителей. Они делают это не только для того, чтобы противостоять интернациональному и внутреннему давлению и призывам поменять свое общество, ну и для того, чтобы лишить легитимности весь либеральный мировой порядок, разоблачив его базисное лицемерие.

То, что побкдители в холодной войне сначала определяли как Век подражания, стало восприниматься проигравшими как Век лицемерия. В Век лицемерия слабые способны успешно использовать сам прием подражания для нападок на сильного, чтобы лишить его боевого настроя и повергнуть в подавление. Наверняка, самым драматичным из недавних примеров такого агрессивного подражания является решение смекалистых пропагандистов ИГИЛ (запрещено в Рф. Ред.) одевать собственных пленников в оранжевые комбинезоны перед казнью. Они зеркально демонстрируют то, как Америка унижает человеческое достоинство мусульманских узников в Гуантанамо, тем разоблачая пустоту претензий Запада на моральное достоинство.

Аналогичным образом можно проанализировать нынешнее все более воинственное поведение Рф за рубежом. Основная задача внешней политики Кремля на данный момент разоблачение выдуманного универсализма Запада, за которым скрывается беззастенчивое рвение продвигать геополитические интересы. Самое действенное орудие в этой кампании разоблачения имитация.

И вправду, последние вылазки Кремля в рамках политической и информационной войны очередной обычный пример агрессивной имитации. Русские молвят, будто бы пробуют поступать с Западом только так как тот не один раз и оскорбительно вел себя по отношению к ним. Подобно тому как НАТО перечеркнула территориальную целостность Сербии в Одна тысяча девятьсот девяносто девять г., так и Россия нарушила целостность Грузии в Две тысячи восемь году. Точно так же как американские бомбардировщики дальнего радиуса деяния летали в определенной близости от границ Рф, российские бомбардировщики стали летать в определенной близости от границ Америки. Вашингтон включил в черный список видных российских деятелей, лишив их возможности въезжать на местность США? Кремль составил соответствующий список видных американских деятелей, отказав им в праве въезжать в Россию. Американцы и европейцы ликовали по поводу краха Российского Союза, русские на данный момент празднуют Брекзит и возможный распад ЕС. Слив Панамского досье поставил в неловкое положение Путина и его окружение, зато хакерская атака и утечка электронной почты с сайта Демократической партии стала конфузом для Хиллари Клинтон и ее окружения. Запад поддерживал неправительственные организации либерального толка внутри Рф, русские же стали финансировать очень правые и очень левые партии на Западе, чтобы расшатать НАТО, перекрыть программы противоракетной обороны и развертывание американских ракет на местности Европы, ослабить поддержку санкций и подорвать европейское единство. И подобно тому как, исходя из убеждений Москвы, Запад без зазрения совести лгал Рф относительно планов расширения НАТО и об атаке на Ливию после получения резолюции ООН, так и Россия беззастенчиво обманывает Запад по поводу собственных военных вылазок на Украине.

Перемещение акцента на лицемерную неспособность Запада жить в согласовании со своими образцами вызволяет Кремль от необходимости отыскать четкую позитивную повестку дня или предложить что-либо вместо того либерального порядка, который пробует уничтожить. Иронию в том, что агрессивная наружняя политика Москвы на данный момент берет на вооружение курс на подражание, который был навязан Рф после краха коммунизма. Это поразительный пример избирательного подражания, используемого для дискредитации навязанного образца. Зеркальное отображение употребляется для ослабления духа западных победителей, разоблачения недочетов демократии, ослабления воли Запада к сопротивлению и в особенности для высмеивания самооценки Америки как идеальной политико-экономической системы, которую весь мир должен стремиться воспроизвести.

Неувязка в том, что российская политика иронической мимикрии и зеркального отображения американского лицемерия копотливо подталкивает мир к краю пропасти. Проводить политику агрессивной имитации значит накликать беду и надолго сжигать все мосты доверия с Западом. Другие объяснения неудачных попыток Запада жить по своим стандартам такие как дурное планирование, неспособность довести дело до конца и отсутствие подабающей координации меж западными странами сознательно затушевываются, чтобы приписать неконструктивные деяния Америки умышленной недобросовестности ее политиков. Разоблачение лицемерия означает неявное обвинение противника в злобных планах и действиях и исключает в качестве возможных объяснений наивность, самообман, межведомственные бюрократические разборки или некомпетентность. Как следствие, имитация лицемерия повсевременно предполагает безнравственное внедрение грубой лжи и эскалацию злобной риторики со стороны Рф. Потому что русские выискивают скрытый цинизм в любом призыве янки к соблюдению гуманитарных стандартов и хотят доказать, что на данный момент они не так наивны, как тогда, когда поверили криводушным обещаниям не расширять НАТО на восток, они на данный момент готовы проявлять показное неуважение к обычным гуманитарным ценностям. Можно пошевелить мозгами, что отказ от нравственных табу при осаде Алеппо, например, делает их достойными партнерами аморальной Америки, мнимое злодейство которой они так любят поносить!

Упование на разоблачение лицемерия неприятеля ради оправдания собственных агрессивных действий позволяет критиковать нынешний мировой порядок, не предлагая ничего взамен никакой положительной кандидатуры. Это не формула трезвой внешней политики, при которой ограниченные средства расходуются на выполнение реалистичных задач. Агрессивная имитация означает взгляд назад, а не вперед. Интервенция в Сирии и Восточной Украине, преследующая цель показать, что освеженная Россия может делать то же, что и США, привела к втягиванию Российской армии в кровавые разборки без очевидной развязки или стратегии выхода из конфликта.

К огорчению, попытка Рф оправдать свои агрессивные деяния за рубежом тем, что она только копирует западную злоба, породила ситуацию, в какой Запад с целью самосохранения начинает копировать деяния Рф. Например, в ноябре Две тысячи шестнадцать г. Европейский парламент принял резолюцию о противодействии российской пропаганде. В ней говорится: Российское правительство употребляет широкий диапазон средств и инструментов, таких как исследовательские центры многоязычные телевизионные каналы (например, Russia Today [Россия на данный момент]), псевдоновостные агентства и мультимедийные сервисы (например, Спутник) социальные СМИ и интернет-троллей, чтобы кидать вызов демократическим ценностям, раскалывать Европу, мобилизовать внутреннюю поддержку населения и сделать видимость появления государств в состоянии развала на восточной периферии ЕС. Принимая во внимание эти необоснованные утверждения, парламент просит страны Евросоюза реагировать на данные инсинуации. Высока возможность того, что правительства европейских стран ответят тем же, другими словами начнут проводить политику зеркального отображения российского законодательства об забугорных агентах, включающего ограничения на владение средствами массовой инфы забугорными подданными, принятыми несколько лет тому назад в ответ на типо подрывную деятельность Запада на местности Российской Федерации.

В годы холодной войны внешнеполитические аналитики справедливо утверждали, что гарантированное взаимное уничтожение (Mutual Assured Destruction, MAD) было ограничивающим фактором, снижавшим риск открытого конфликта. Но гарантированная взаимная дестабилизация (английская аббревиатура выходит та же) нынешней эпохи, подстегиваемая нарастающей агрессивной имитацией с обеих сторон, окажет совершенно другое воздействие: почти наверняка значительно прирастит риск катастрофической конфронтации.

Заключение

Народный бунт против глобализации, подпитываемый раздражением электората против более примечательных глобализированных представителей местной элиты, также пробы Рф подорвать и ослабить либеральный мировой порядок уходят корнями в понимание Западом Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г. как начала Века подражания. Непосредственно такое понимание превратило неудобопонятную идею о Конце истории в пораженческую идеологию. Высокомерное миропонимание, будто бы либеральная демократия в западном стиле единственная живучая модель экономического и политического развития, привело к трем ненадобным последствиям. Оно оправдало отсутствие на Западе интереса к сложным процессам, происходившим в обществах, которые пробовали или делали вид, что пробуют ему подражать. Оно ослабило самокритику среди неоправданно самодовольных западных политиков. И усилило раздражение против Запада среди тех, кого недальновидные иностранцы заставили подражать себе и кто считал это оскорблением для гос культуры и самобытности.

Но самым необыкновенным последствием контрпродуктивного курса на подражание стало внедрение Владимиром Путиным имитации лицемерия в качестве нового орудия в той масштабной и изнурительной политико-психологической войне, которую Россия ведет на данный момент с зеркальным отображением мира, упрямо создаваемого Америкой после Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять года. Похожее недружественное применение имитации не позволяет избежать конфронтации или разрешить незатухающие вооруженные конфликты. Более того, неспособность Запада понять, что он своими малосведущими действиями способствовал возникновению этой опасной ситуации в мире очередной повод для размышления о том, как обязательное подражание, вопреки ожиданиям, лишило всякого смысла в целом общий подход демократических стран к оценке происходящих на данный момент событий.

Исчезновение 1-го мира остается более фатальным следствием самовлюбленной реакции Запада на деяния Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г. и гневной отповеди Рф, которую возмутила похожая реакция. Вряд ли это непонимание, возникшее меж Москвой и Вашингтоном, будет преодолено просто благодаря тому, что вновь избранный президент США твитнул о своем желании снова видеть Россию и Америку лучшими друзьями. Неспособность внешнеполитических элит обеих стран глядеть на мир глазами друг друга очень глубоко укоренилась в последнюю четверть века. Эта утрата общности и единства в мире как косвенное и потенциально гибельное следствие того, что вышло в Одна тысяча девятьсот восемьдесят девять г., делает нынешнюю ситуацию очень опасной и чреватой непредсказуемыми последствиями для населения земли.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *