Статьи

Алексей Миллер, Федор Лукьянов «Отстраненность вместо конфронтации . Постевропейская Россия в поисках самодостаточности»

Статья представляет собой куцее изложение доклада, полностью расположенного на сайте www.globalaffairs.ru.

2016 год знаменовал исчерпание 70-летнего периода международных отношений, который состоял из 2-ух стадий холодная война 1940-х 1980-х гг. и переходное время после распада Российского Союза. Мир стоит на пороге новой парадигмы. Провозглашена она была на рубеже 80-х и 90-х годов, но по сути так и не наступила. Прошлые четверть века не созидание нового устройства, а попытка адаптировать институты, пережившие эру идеологической конфронтации (в основном те, что во время противостояния обслуживали западный мир), к совершенно другому интернациональному контексту. Сделать это не удалось. Сейчас неудача такого подхода если и не признана де-юре, то де-факто осознается все большим числом политиков, а главное обществами ведущих стран, которые не поддерживают собственные элиты, ответственные за курс прошедших лет.

Уходящий мир

Завершающийся шаг состоял из 2-ух фаз, неважно какая из которых по-своему уникальна. На стадии холодной войны не имеющая аналогов крепкая стратегическая стабильность, основанная на военно-политическом равновесии 2-ух сверхдержав. Позже, на стадии выхода из противостояния необычный порыв распространить идейно-ценностные принципы одной группы стран на весь мир в качестве универсальных. После холодной войны, по сути, была предпринята попытка сохранить ту же модель власти над миром, что практиковалась ранее. Но на данный момент с опорой не на две уравновешивающих друг друга сверхдержавы, а на одну гипердержаву.

Объединяющая черта всего периода, которая имеет определяющее значение для Рф, существование Запада как 1-го политического понятия и даже, по сути, института. Запад как идея, естественно, появился много ранее, но до середины ХХ века он представлял собой место остро соперничающих меж собой великих держав. Итоги 2-ой мировой войны и, поначалу, появление СССР в качестве сверхдержавы впервой консолидировали Запад как идейно-политическую, военную и экономическую общность. С концом холодной войны она не только сохранилась, ну и превратился в институциональное ядро мировой системы.

Размещение Российского Союза в отношении Запада было естественным системный оппонент. Россия же оказалась перед двойной неувязкой. С одной стороны, принятие или непринятие западной идейной и ценностной базы (эта тема присутствовала в российском дискурсе более Двести лет). С другой роль или неучастие в управляемых Западом политических институтах, чего никогда ранее не предполагалось. Другими словами Россия просто не могла не определиться со своим местом относительно Запада и по своим внутренним причинам, и со структурной точки зрения. Смешение этих 2-ух измерений, ранее отдельных друг от друга, усугубило мучительную траекторию отношений, начиная с 90-х годов.

Мировое устройство, возникшее по итогам идеологического противостояния 2-ой половины прошедшего века, вступило в финальную фазу собственного кризиса в Две тысячи четырнадцать году. Намерение Евросоюза/НАТО институционально привязать Украину к своей сфере и отказ обсуждать это с Россией спровоцировали очень жесткую реакцию. Москва заявила о нежелании соблюдать правила, сложившиеся в период ее слабости и неспособности добиться применимых договоренностей. Исходя из убеждений Рф, порядок, установившийся после Одна тысяча девятьсот девяносто один г., не был естественным продолжением соглашений, которые обеспечивали мир и стабильность в Европе на последней стадии холодной войны. Соответственно, Россия не признавала незыблемыми реалии, возникшие после распада СССР, и не считала свои деяния в отношении примыкающих стран (они были изготовлены уже после согласованных решений 1970-х 1980-х гг.) нарушением договоров, достигнутых ранее. Другими словами, страна так никогда стопроцентно и не согласилась с существованием нового мирового порядка, который Запад считал само собой разумеющимся, хотя до середины 2000-х гг. мирилась с ним как с данностью.

Как победитель в противостоянии 2-ой половины прошедшего века Запад, по сути, получил возможность выбирать, как обустроить мир на конце ХХ века. В отношении Рф вариантов было два. 1-ый логика Венского конгресса, когда побежденную Францию включили в клуб 5 великих держав, ставший основой евро Концерта. 2-ой логика Потсдама, когда была поставлена задача не допустить, чтобы Германия в ХХ веке могла вновь стать великой державой.

В итоге ни одна из 2-ух логик не была воплощена на сто процентов. Запад не показал интереса к тому, чтобы включить Россию в свои структуры (институционально, а не на словах) и приложить по-настоящему грозные усилия для содействия ее внутренней трансформации (вобщем, масштаб усилий, которые потребовались бы для награды такой цели, даже тяжело себе представить). И, с другой стороны, не добил Россию, может быть посчитав, вслед за Збигневом Бжезинским, что утратив Украину и другие имперские окраины, Россия уже не имеет ресурсов вернуться на роль великой державы. К тому же российский кризис 1990-х гг. был так глубок, что мало кто на Западе мог представить скорое восстановление политико-экономического потенциала до сколько-нибудь принципиального уровня.

В конечном итоге Россия сохранила прежнюю ментальность великой державы, но она смешивалась с неясным ограничением по ресурсам и скопленным грузом выдуманных и реальных обид, унижений и претензий по поводу невыполненных гарантий (бесконечная полемика об обещании не расширять НАТО на восток). Тот факт, что на каком-то шаге Россия искренне верила в возможность доверительных отношений с ЕС и США, только усугубил нынешний крах доверия.

Ситуация опасна тем, что Россия, возвратив геополитическую дееспособность и действуя умело в тактическом плане, обижена, отчуждена и нервна, и понимает, что если она снова даст слабину, то ее добьют. Но истеричность в международной политике и в обсуждении будущего (Артемий Магун метко обозначил современную атмосферу как триумф истерического маккиавелизма) свойственна, как обидно бы это не звучало, не только Рф. Глубочайшая неуверенность сквозит и в европейских дискуссиях о будущем, и в американских дебатах периода избирательной кампании, где мотивы экзистенциальной угрозы играют центральную роль. Есть горькая иронию в том, что на Западе публичным олицетворением небезопасного могущества выступают Путин и Россия (необыкновенного уровня добилось присутствие русского вопроса в американской президентской кампании Две тысячи шестнадцать г.), в то время как сама Россия страдает синдромом осажденной крепости и уверена во всевластии и повсеместном присутствии руки Вашингтона.

Россия и Европа: взаимное самоопределение

Завершающаяся эпоха (середина 1940-х середина 2010-х) была, может быть, исторической кульминацией определенной российской включенности в дела Европы. Во время холодной войны часть Европы просто контролировалась из Москвы, и судьба Старого Света в важной степени зависела от решений, принимавшихся в Кремле. А после ее окончания Россия предприняла попытку стать частью новой Европы, полностью идентифицировать себя с ней. Но сейчас такая перспектива больше не стоит на повестке дня.

Кризис в отношениях с Западом, резко обострившийся в 20 миллионов 100 30 две тысячи четырнадцать гг., ускорил и сделал более читаемыми принципные процессы переформатирования коллективной идентичности. Эти конфигурации вызревали давно, и будут иметь далеко идущие последствия для всех сторон жизни Рф, в том числе и для ее внешнеполитического позиционирования.

Важная часть элит, и большая часть населения окончили мыслить о будущем страны в западо-ориентированной перспективе. Резкий рост в Две тысячи пятнадцать г. (до 75% общего числа опрошенных) тех, кто считал Запад противником Рф, следует, естественно, отнести к воздействию сми. Некоторое уменьшение интенсивности конфронтационной телепропаганды в Две тысячи шестнадцать г. слету дало ощутимый эффект число считающих Запад противником снизилось до 6065%. Ну и дружественно настроенных к Западу людей больше фактически не стало. Другими словами демобилизация враждебности ведет не к возрастанию положительного дела, а к увеличению числа тех, кто настроен безразлично, а если и доброжелательно, то отстраненно.

Дружественное отношение россиян к Западу было основано на представлении о возможности некоего совместного проекта будущего. Вера в него непоколебимо сокращалась в течение всего постсоветского периода, став на данный момент достоянием немногочисленных групп. Примечательный в Две тысячи шестнадцать г. рост положительных ожиданий в настроениях россиян (11 %) связан с чувством, что страна научилась жить в аспектах санкций и не свалилась в конфронтации с Западом.

Социологические данные не противоречат, а дискурсивный анализ современной полемики о будущем Рф прямо указывает на то, что Запад в целом, и Европа а конкретно не стали играть главную роль в русских представлениях о будущем. Это не значит, что новые представления кристаллизовались. Напротив, дебаты только разворачиваются. Но отход от евроцентризма уже можно констатировать.

Для понимания природы и масштаба этих конфигураций принципно узреть их через призму длительных исторических процессов. В течение нескольких веков Россия, вкупе с Османами, играла роль конституирующего Другого в формировании европейской идентичности. Более кропотливо эту тему исследовал норвежец Ивер Нойманн в книге Внедрение "Другого". Образы Востока в формировании европейских идентичностей. В течение более чем 3-х веков Россия выступала в европейском дискурсе в 2-ух ролях. 1-ая варвар у ворот понятна и не нуждается в пояснении. На данный момент мы видим ее очередное издание.

2-ая роль, предписанная Рф в европейских дискурсах идентичности, бесконечный подмастерье. В средневековой Европе ученик-подмастерье был в полной зависимости от мастера, у которого находился в обучении. Некоторым давали возможность сделать и представить на суд гильдии свое творение, и стать членом компании в случае одобрения. Но применительно к Рф европейские дискурсы повсевременно настаивали на том, что ученик не готов. Роль бесконечного подмастерья представляла (и представляет) собой ловушку, в какой Европа повсевременно выступает в качестве учителя и постоянно меняет нюансы оценки, фиксируя Россию в ученической роли.

Когда Николай Карамзин в конце XVIII начале XIX века, а конкретно, в собственных Письмах русского путешественника, говорил об учебе у Европы, в его рассуждениях сквозила уверенность отличника, который справляется с курсом и скоро получит аттестат зрелости. Роль обучающегося принималась без психологического надрыва, с благодарностью и почтением к европейским достижениям, но только до тех пор, пока это сопровождалось убежденностью в скором и успешном выпуске из школы.

Уверенный в себе молодой европеизм Карамзина был поколеблен Французской революцией с ее ужасами террора, а позже и вторжением Наполеона в Россию, которое впервой познакомило русских с просвещенной Европой как источником смертельной угрозы. Но все равно в первой половине XIX века западники и славянофилы спорили о том, какие европейские ценности либеральные или ограниченные близки Рф, приходит ли с Запада прогресс или Запад, как писал славянофил Алексей Хомяков, является государством святых чудес (на данный момент их назвали бы традиционными ценностями). Так или по другому, Запад был доминантой русских дискурсов о прошедшем и будущем, другими словами об идентичности.

В XIX веке некоторые скептические мозги умеренно начинали трезво представлять структуру европейских дискурсов о Рф, также обдумывать неспособность русских поменять их, потому что не они эти дискурсы сформировывали. Но Николай Яковлевич Данилевский, который в Одна тысяча восемьсот шестьдесят девять г. впервой обусловил тезис о том, что Россия и Европа представляют собой две разные и брутальные цивилизации, оставался поначалу фигурой экзотической, во многом маргинальной.

Представление о Западе как об источнике угрозы суверенитету в Рф присутствовало, что объединяло ее, например, с Японией того же времени. Но в отличие от Стране восходящего солнца большая часть российских элит понимали задачу не как защиту суверенитета и идентичности от злобы Запада, но как утверждение Рф в роли неотъемлемой и полноправной участницы евро концерта держав, европейской цивилизации и европейской цивилизаторской миссии.

В Одна тысяча восемьсот восемьдесят один г. Достоевский уже писал в Дневнике писателя о еврофиксации как о психологическом недуге: Этот стыд, что нас Европа сочтет азиатами, преследует нас уж чуть не два века. Но в особенности этот стыд усилился в нас в нынешнем девятнадцатом веке и дошел фактически до чего-то панического Этот неправильный стыд наш, этот неправильный наш взгляд на себя единственно как на европейцев, а не азиатов (каковыми мы никогда не переставали пребывать), этот стыд и этот неправильный взгляд дорого, очень дорого стоили нам в эти два века, и мы поплатились за него и утратою духовной самостоятельности нашей, и неудачной европейской политикой нашей, и, в конце концов, средствами, средствами, которых бог знает сколько ушло у нас на то, чтобы доказать Европе, что мы только европейцы, а не азиаты. (Геок-тепе. Что такое для нас Азия?)

Поначалу XX века ряд виднейших русских политических деятелей настаивали, что будущее Рф в Азии. В их числе были Сергей Витте и Петр Столыпин, Петр Дурново и Роман Розен. Когда Столыпин грезил о 20 стабильных годах для Рф, он имел в виду не только опасность внутренней революции, ну и необходимость дистанцироваться от назревавшей в Европе войны. (Очевидно, что одно с другим теснейшим образом связано.) Колоссальная переселенческая программа Столыпина была нацелена на то, чтобы двинуть центр тяжести Рф ближе к тихоокеанскому региону. Россия ХХ века виделась этим людям, часто разбитым меж собой политическими противоречиями и личными амбициями, как империя континентального масштаба с популяцией более Четыреста миллионов человек, единственный соперник США, обладавших сравнимыми ресурсами.

После Первой мировой войны, в какой Россия отстаивала свою роль великой европейской державы, и революции, которая уничтожила империю и старое общество как таковое, Российская Россия смотрела на Европу как на арену продвижения мировой революции, а позже, в 1930-е гг., как на зреющую опасность. Европа не стала служить макетом для подражания и источником вдохновения. Точкой соотнесения стали Соединенные Штаты и как основной союзник во 2-ой мировой войне, и как главный противник в войне холодной. СССР поделил Европу с США, и уже рассматривал континент как площадку соревнования 2-ух сверхдержав.

Ренессанс и апогей русского европеизма пришлись на конец XX века, когда Миша Горбачёв и поддержавшее его в этом общество отказались от холодной войны и вдохновлялись идеей не просто сближения с Европой, но сотворения общих структур, способных соединить континент от Лиссабона до Владивостока общими местами безопасности, гуманитарного и экономического сотрудничества. В понимании Горбачёва и его соратников общеевропейский дом, как и растущий из него новый мировой порядок (этот термин в Одна тысяча девятьсот восемьдесят 6 г. впервой ввел в оборот непосредственно российский генсек), должен был стать совместным предприятием бывших соперников. СССР и Запад взаимодействовали бы на паях, по сути руководствуясь идеей конвергенции социализма и капитализма. Другими словами, перестроечные власти позднего Российского Союза предполагали равноправное роль в созидании нового мира, а не подчинение какой-либо правильной системе. Крушение сверхдержавы перечеркнуло эту модель.

Все таки, после развала СССР ельцинское управление все еще надеялось на объединение с Западом. В конце ХХ столетия Россия впервой в истории жила в ситуации полной духовной и даже политической победы западников, хотя интеллектуальные и моральные характеристики нового издания западничества нередко оставляли желать много лучшего. Прискорбной чертой стало полное забвение того опыта евроскептицизма, точнее трезвого дела к Европе, который русская мысль умеренно производила в конце XIX и начале ХХ века.

Россия не Европа?

Правомерность полностью западо-центричного курса стала ставиться под колебание в Рф уже с середины 1990-х гг. на фоне все более бесцеремонной политики Запада по переустройству Европы и мира. И все же надежда, что Европа откроет объятия для равноправного стратегического взаимодействия, умирала продолжительно и болезненно. Готовность к роли ученика, продемонстрированная поначалу 1990-х гг., сменилась в 2000-е гг. надеждой найти в Европе партнеров для ограничения американской гегемонии. В Две тысячи три г., накануне вторжения США в Ирак, краткосрочно показалось, что такое может быть. Но это была иллюзия. Расширение НАТО и Евро союза в Две тысячи четыре г. привело к жестоким последствиям в отношениях ЕС и Рф. Внутри Евросоюза сформировалась устойчивая антироссийская коалиция новых и части старых стран, имевшая, как показали последующие годы, поддержку влиятельных сил в европейском ядре и, естественно, в Соединенных Штатах.

Рвение к стратегическому сотрудничеству с Европой в экономической сфере также выявило наличие грозных ограничений. Истории с попытками приобрести акции Airbus и Опель, нехорошим ролью российской личной компании в сделке по металлургическому концерну Arcelor и др. послужили ясным указанием, что доступ к технологиям будет по-прежнему строго контролироваться и ограничиваться либо самими европейцами, либо янки. Ведущая роль Рф как поставщика энергоресурсов все более рассматривалась в ЕС через призму безопасности. Вобщем, справедливости ради стоит узреть, что весомый вклад в деградацию энергетического диалога Рф и Евросоюза внесли транзитные страны бывшего СССР и неспособность Москвы выстроить с ними ровные деловые дела.

Евросоюз считал, что вправе диктовать нормативно-правовые рамки экономических связей с Россией, а политические дела строить по принципу обусловленности (conditionality) практически хоть какой шаг со стороны Евро союза Россия должна была заслужить. В итоге положительная повестка дня высохла. Программа Восточного партнерства превратился в инструмент геополитической борьбы меж Западом и Россией. Конфронтация Две тысячи четырнадцать г. стала логическим окончанием этих процессов.

За 20 5 лет после холодной войны и отказа от Российской власти российское общество повторило в ускоренном темпе те стадии, которые русская мысль проходила в XIX веке. От готовности к роли ученика и надежды на скорое вхождение в общие структуры к поиску в Старом Свете партнеров для воплощения концепции многополярного мира, надеждам на партнерство для модернизации российской экономики, которое должно было вырасти в экономический симбиоз ЕС и Рф, и в конце концов, пониманию того, что стратегия стать частью Европы неосуществима.

Современный взгляд Рф на Европу выражается в публичном пространстве 3-мя формулами. Западники, превратившиеся в маргинальную силу исходя из убеждений общественной поддержки, сохраняют влиятельные позиции в средствах массовой инфы и в экономическом блоке правительства. Для их нынешнее состояние дел срыв с верного евро пути. Предполагается, что исчерпанность положительной повестки в отношениях с Западом будет как-то преодолена, и Россия вернется на траекторию интеграции во все еще западо-центричную глобальную экономику. Но практически всегда создатели даже не пробуют представить, как и когда.

Другая формула, которую употребляют для описания отношений с Европой, предлагает считать Россию другой Европой. До украинского кризиса этот дискурс фактически был официальным. Во всех программных выступлениях Владимира Путина с Одна тысяча девятьсот девяносто девять до Две тысячи тринадцать гг. подчеркивалось, что Россия неотъемлемая культурно-историческая и политическая часть Европы, хотя умеренно больше акцентировалось, что в рамках единой европейской цивилизации есть разные традиции и недопустима унификация.

Среди тех, кто отстаивает идею другой Европы, много людей, полагающих, что отказ от европейской ориентации чреват укреплением авторитарных тенденций. Но вряд ли настаивание на европейской принадлежности Рф существенно повысит шансы на демократическое развитие ее политических институтов. Меж тем, все препядствия евроцентричности дискурсов об идентичности в этом случае остаются претензию на статус другой Европы все равно нужно отстаивать перед главной Европой. Эта позиция оставляет неизменными все психологические ловушки и комплексы евроцентризма, которые уже столько лет служат источником русского ресентимента в отношении Запада.

Настроения, которые можно выразить формулой Россия не Европа, возобладали, пожалуй, впервой в российскей истории. Есть основания считать, что это устойчивая тенденция, а не короткосрочная реакция на ухудшение отношений с Западом.

Европа всегда была для Рф источником заимствования технологий, ориентиром при построении системы науки и образования. Кризис коммунистического проекта сделал актуальным взгляд на Европу и как на соц и политический идеал, который справедливо признавался достойным подражания, а непосредственно верховенство права, модель представительной демократии и публичного страны. К сегодняшнему дню в Рф утвердился взгляд, что Запад не стал быть единственно возможным источником заимствований в научно-технической сфере, к тому же он нередко ограничивает возможности заимствования по политическим суждениям. Соц правительство демонтируется на наших глазах, и российские элиты можно обвинить разве что в том, что они выступают лучшими учениками в этом классе. А опыт развития посткоммунистических обществ показал, что стабилизация демократического устройства возможна только в тех странах, которые были приняты в западный клуб, демократизация же периферийных по отношению к Западу обществ нередко становится инвентарем их дестабилизации или подчинения.

Века русского евроцентризма, естественно, оставили след не только в виде ресентимента и расстройства. Россия усвоила и даже творчески развила многие элементы европейской цивилизации. Европа и Россия могут быть неплохими соседями, и сформировать новейшую позитивную повестку отношений. Но Европе при всем этом необходимо признать, что структуру диалога с Россией придется поменять. Не потому что подмастерье выучился (или не выучился). Это уже не принципно. Просто подмастерье исчезает в этом качестве из-за того, что уже не стремится быть членом гильдии и добиться ее признания. При всем этом не собирается претендовать на роль учителя, как в российское время. После того, как Европа подустанет от доминирующего на данный момент дискурса варвара у ворот, ей придется расширять свой дискурсивный репертуар в отношении Рф.

Великодержавность и русский вопрос

Как выяснилось в Две тысячи четырнадцать г., убеждение, что Россия должна быть великой державой, соединило правящий слой и большая часть населения. Готовность вступить в конфронтацию с Западом, продемонстрированная Путиным и его окружением, стала, не считая остального, ответом на магистральную линию критики Кремля со стороны националистов, обвинявших верхушку в дегенерации до уровня компрадорской элиты, полностью зависимой от западных хозяев. Выяснилось, как существенна тема плюсы и способности жестко противостоять Западу, когда он на это достоинство посягает.

Но вопрос о том, что значит быть великой державой на данный момент, нуждается в прояснении. Вернуться в XIX век к концерту великих держав нереально. Попытка встраиваться в Запад с сохранением особого статуса нереалистична. Также потерпели неудачу планы Рф стать самостоятельным центром интеграции постсоветского места.

Возможным драйвером экспансии мог бы стать русский ирредентизм, спасение русских граждан за пределами современных границ Рф. Этот мотив ясно прозвучал в 20 миллионов 100 40 две тысячи пятнадцать годах. Позднее Кремль не стал им оперировать не в последнюю очередь потому что сообразил, как тяжело контролировать этнический национализм, по сути, последний невыработанный идеологический ресурс. Экспансия и ревизионизм ни в форме возрождения империи, ни в форме русской ирреденты не являются движущими силами российской политики, и не поддерживаются подавляющей частью населения. Хотя настойчивые усилия разных игроков, пытающихся сделать русский ирредентистский национализм влиятельным фактором, ясно прослеживаются в протяжении последних 10 лет. Нужно иметь в виду, что чувственные и интеллектуальные корни русского ирредентизма глубоки, они уходят в XIX век. Российская муниципальная политика строилась на отрицании представления о русской гос местности, которое выстраивалось во 2-ой половине XIX начале ХХ века. Тогда шел процесс формирования внутри Российской империи большой русской цивилизации, которая включала бы всех восточных славян. Закат российского проекта воскресил тогдашние идеи. Когда Александр Солженицын в трактате Как нам обустроить Россию (1990) попробовал отыскать границы ядра, которое должно было остаться нетронутым в процессе распада СССР, в его концепции практически без конфигураций проступил тот образ русской гос местности, что доминировал накануне Первой мировой войны.

Задача избегания рисков, связанных с новыми попытками реализации ирредентистской идеи, становится одной из основных как для самой Рф, так и для государств постсоветского места. Пример Украины показал, что рвение порвать политико-экономические связи с Россией, кардинально переориентироваться на другие центры воздействия резко наращивают опасность русского ирредентизма в странах, где имеется существенное русское население. Например, для Казахстана роль в проекте Евразийского экономического союза и предотвращение перехода власти к этническим националистам залог территориальной целостности и сохранения северных областей, где проживает русское население. Напротив, дестабилизация Казахстана, создающая угрозы для этнических русских, может иметь очень опасные политические последствия не только для него, ну и для Рф, поставив ее перед необходимостью реагировать в ирредентистском русле.

Одним из существенных российских интеллектуальных течений ХХ века являлось евразийство, и оно неизбежно будет находиться в будущих дискуссиях. Ведь Евразия взаправду становится авансценой глобальной политики, мощным центром экономического и политического развития. К огорчению, нынешний извод евразийской идеи смесь обычного понимания имперскости, частей ирредентизма, агрессивного антизападничества и реакционного толкования геополитики. Меж тем стране нужно нечто совсем другое концепция созидательного деяния, поначалу геоэкономического, нацеленного на придание нового динамизма большой местности от Европы до Юго-Восточной Азии в сотрудничестве поначалу с Китаем, ну и с другими странами региона. Такой подход может стать свежим импульсом к подъему Рф, и уберечь ее от соблазна заблаговременно ущербного реваншистского курса в Восточной Европе.

Дмитрий Тренин считает, что Россия является великой державой не потому что способна контролировать других и навязывать им свои нормы, правила и решения, а благодаря высокому уровню самодостаточности и собственной стойкости к внешнему воздействию, также, что очень принципно, благодаря принципиальной способности создавать глобальные публичные блага, такие как обеспечение международной безопасности, международного правосудия и миротворческого посредничества. Похожая интерпретация показывает верное направление отход от хоть какой обреченности, будь то неизбывная имперскость и, стало быть, нацеленность на бесконечный реванш и конфликт с соседями, или неизбежное встраивание в чей-то проект. Исходя из объективных черт сегодняшнего мира, роль дееспособного свободного агента может оказаться привлекательной.

Дмитрий Тренин (и не только он) считает, что в Рф настало время для практически российского муниципального проекта XXI века:

Россия испытывает острую потребность всозидательном национализме, вписанном вглобальный контекст национализме просвещенного деяния, сосредоточенного наразвитии Рф иотвергающего самоизоляцию страны, еепротивопоставление другим странам ивысокомерное или брутальное отношение кдругим цивилизациям.

В этом много здравого. Поначалу, перенос фокуса с национализма воинского подвига, который насаждался в ХХ веке, на патриотическую мотивацию созидания в различных сферах жизни: местном самоуправлении, среднем и небольшом предпринимательстве, науке, здравоохранении, образовании, охране природы. И, естественно, в утверждении правового страны как главный предпосылки, без которой нельзя надежды на успех ни в какой сфере. Провал Рф на этом направлении ее основная неудача за весь посткоммунистический период развития.

Но главный тезис представление о российском муниципальном государстве как цели развития вызывает возражения. Восприятие нации-государства в качестве нормы можно считать одним из примеров некритического евроцентризма современной русской политической мысли. Модель нации-государства, где только одна этническая группа воспринимает правительство как собственное, а остальным гарантирует защиту прав меньшинств, в Рф неприменима. Особенности доставшегося нам российского наследия, а непосредственно институционализация и территориальное закрепление этничности, делают невозможным построение нации-государства. Русские составляют более 80% населения, что превосходит численность титульных групп во многих нациях-государствах, и русский национализм является силой, которую нельзя растворить в общероссийском проекте, как в рамках проекта российского. В то же время у нас есть политически мобилизованные нерусские группы, которые обладают ясно сформулированными представлениями о своем статусе как цивилизации и о своей гос местности, также собственной республиканской автономией, и для их неприемлемо национальное правительство, построенное только вокруг русской идентичности.

Пробы сделать нацию-государство в таких аспектах ведут к тяжким последствиям. Политическая наука разрабатывала в последние годы модель государства-нации, в какой дизайн городских структур должен соответствовать ситуации с 2-мя или более политически мобилизованными обществами, сознающими себя как цивилизации. Некоторые элементы этой модели могут быть применимы в Рф. Речь, может быть, должна идти об ассиметричной федеративной структуре, способной соединять русскость и российскость как два взаимодополняющих принципа.

Устойчивую модель городского устройства Рф, в какой препядствия политического и гражданского роли и равенства отлично регулируются в правовом поле, а не решаются, по преимуществу, сочетанием взаимного шантажа центра и периферии и мер ad hoc, еще предстоит сделать. И здесь только одна из многих составляющих большого уравнения, которое должно описать отсутствующую на данный момент стратегию успешного социально-экономического развития страны. Это сложная задача, и тяжело предсказать, где мы найдем ответы на эти вопросы. Но ясно, что фиксация на европейском опыте, равно как и на евроцентричном дискурсе идентичности, только затрудняет поиск решений.

Европа находится на данный момент в таком же положении, что и Россия и одна, и другая выступают уже не как гегемоны, но как периферийные центры силы. Прежние рецепты не работают, будущее предстоит вообразить и выстроить заново. Россия не стала частью Европы, современное состояние Рф и Европы, препядствия, перед ними стоящие, существенно различаются. Рецепты будущего развития они будут отыскивать независимо друг от друга, и рецепты эти будут разными.

Не спешить на поезд

В ближайшие годы Рф предстоит решить ряд взаимосвязанных задач как внутри страны, так и в контексте позиционирования в мире. Поиск решений должен опираться на три основных принципа.

Во-первых, их следует создавать без спешки и синдрома уходящего поезда. Все равно не угадать, куда, практически, поезд сейчас идет. Россия стоит перед жестокими вызовами, но ей не привыкать в таком положении она оказывалась не один раз и управлялась с ним.

Гегель говорил, что величие страны определяется ее способностью верно отыскать для себя меру. Для Рф это значит не только понимание ограниченности собственных возможностей (как представляется, этот урок усвоен после распада СССР), ну и обратное. Противоестественно, когда держава, владеющая способностью уничтожить планету, становится жертвой панического алармизма и психологии осажденной крепости. Принципно освободиться от экзистенциальных фобий, соответствующих малым восточноевропейским странам, нервозности реакций, вызываемой страхами, и начать выстраивать долгие, рассчитанные на десятилетия, стратегии самостоятельного развития.

Во-вторых, стратегии должны быть принципиально новыми. Рф нужно воспользоваться наметившейся тенденцией преодоления евроцентризма своей общественной мысли и воображения будущего, который доминировал со времени перестройки. Решение этой задачи предполагает достижение широкого общественного консенсуса по вопросу о базовых ценностях. Страна находится в точке, когда ни хищнический индивидуализм первых постсоветских годов, ни ненасытный потребительский раж жирных лет уже не доминируют в обществе. Есть запрос на восстановление общественной ткани, стабильность, и социальную защищенность. Это необходимое, хотя и недостающее условие для того, чтобы выстроить стратегию долгого устойчивого развития. Развития, мерилом которого будет не сравнение с воображаемым европейским уровнем и образом жизни, саркастическим символом которого стал обидно известный евроремонт, но умеренный достаток, дополненный доступностью сферы образования, здравоохранения и уверенностью в возможности найти работу. Нужно понять, что идейная палитра меняется всюду, и Рф пора окончить бродить в 3-х соснах, раз за разом воспроизводя конфликт одних и тех же догм монетаризм против дирижизма, эффективность против справедливости и пр. Успеха в современном мире добьется тот, что предложит сбалансированный вариант конвергенции всех этих понятий.

В-третьих, принципиально принципно, чтобы момент преодоления евроцентризма не превратился в момент Данилевского, по другому говоря, не перешел в восприятие Европы как врага. Россия по своей культуре и истории не не станет быть во многом европейской государством, без достижений европейской цивилизации, как правовое правительство, уважение к правам личности, успеха добиться нереально. Экономическое взаимодействие с Европой остается принципиальным условием развития на долгие годы вперед. К тому же Россия заинтересована в дружественном и предсказуемом соседе.

Но тенденция к чувственному отчуждению находится в общественном пространстве, и брутальное отношение многих европейских политических сил к Рф или к путинскому режиму ее подпитывают. Это часть общего мотива осажденной крепости, у которого своя богатая традиция/инерция. И практически все в современных отношениях Рф и Запада ее усугубляет.

Отчуждение, только не эмоциональное, импульсивное, а осознанное, инструментальное, необходимо Рф и Европе для того, чтобы выбраться из трясины обид, ревности, необоснованных ожиданий и обманутых надежд, накопившихся за годы после холодной войны. Связям, как ни умопомрачительно, требуется рационализация, невозможная без способности отстраненно поглядеть друг на друга. Разумная отстраненность способна остановить опасное скатывание к новой конфронтации.

Принципиально принципно сделать все зависящее от Москвы, чтобы преодолеть истеричность атмосферы в отношениях с Западом. Следует отрешиться от повторяющегося передразнивания, троллинга Евросоюза и США, подчеркивания всеми возможными способами их неискренности и двойных стандартов. На адресатов это все равно не действует, а практика Пекина показывает, что все то же самое можно сказать намного спокойнее, демонстрируя не ревнивую психопатическую неприязнь, а уверенное в себе безразличие.

Россия должна жестко зафиксировать красные полосы, которые будут вызывать неотвратимую реакцию. Как представляется, те на Западе, кто в состоянии сделать анализ собственных ошибок, сообразили, что практика 20 миллионов 100 30 две тысячи четырнадцать гг., когда Москве фактически было обозначено, что дела Украины и ЕС не ее дело, и есть переход красной черты.

Фирменным знаком российской политики последнего времени стала ее способность заставать всех других врасплох, позволяющая восполнить ограниченность ресурсов. Неожиданные ходы Путина не раз давали существенное тактическое преимущество. Но репутация Рф как непредсказуемого игрока, которая в отдельных случаях полезна, приносит и примечательные издержки не только в отношениях с Западом (поначалу США), ну и на других направлениях. Так, собеседники Москвы на востоке и юге привыкли считать ее очень импульсивным актором, склонным к резким зигзагам, импровизациям и не любящим системной работы. При всем этом и в Китае, и в Индии, и в особенности в Иране многие убеждены, что все азиатские направления вторичны для Москвы, а то и ужаснее не самоценны, несерьезны, инструментальны и подчинены главной цели борьбе за благожелательность Запада.

Заработать репутацию надежного, конструктивного и долгого напарника не-западного мира насущная необходимость. Поначалу требуется новое качество политики в Азии, где страна обычно поначалу находила подтверждения своей принадлежности к Европе. Задача на предстоящие годы обрести свою идентичность в этой части мира, понятную азиатским партнерам и независимую от состояния связей со Старым и Новым Светом. Также необходимо отдавать себе отчет в том, что дела с Соединенными Штатами на обозримый период будут колебаться в диапазоне от откровенного противостояния до умеренного взаимного сдерживания. Это обусловлено и общей логикой развития, и тем, что и Россия, и США переживают сложные внутренние трансформации, а это наименее подходящее время для выстраивания новых положительных связей.

Азиатский вектор российской политики не должен и не будет исчерпываться Китаем, но непосредственно Пекин в силу растущего веса и воздействия является опорным партнером к востоку от Урала. По мере нарастания взаимодействия неизбежны трения и повышение конфликтности интересы великих держав никогда не совпадают на сто процентов, а глубочайшее понимание друг друга и, соответственно, умение преодолевать противоречия (в том числе и возникающие в процессе неизбежной экономической конкуренции) с меньшими потерями еще только предстоит наработать. Подготовке и совершенствованию кадров, которые обеспечивали бы процесс взаимной притирки, следует уделить особенное внимание и ресурсы.

Умение правильно обдумывать Азию и отлично с ней работать становится принципным преимуществом в глобальной конкуренции. Это будет способствовать формированию сбалансированной самоидентификации самой Рф, преодолению упомянутой выше психологической зацикленности на Западе, убеждения, что адекватное взаимопонимания может быть только при наличии общих культурных корней. Пока выходит напротив побеги от 1-го корня проросли в так разных направлениях, что наличие совместной предыстории резвее сбивает с толку, чем помогает понять друг друга.

В аспектах глобальной непредсказуемости мало что ценится так же высоко, как свобода маневра. Как большая страна мира, расположенная на стыке большинства решающих процессов, Россия сталкивается с многочисленными вызовами по всему периметру границ. И заинтересована во содействии с самыми разными партнерами по противодействию этим вызовам. Уход от евроцентризма, минимизация конфликтов с соседями, поиск неплохой композиции отношений для каждой определенной трудности это если и не модель развития на XXI век, то способ с наименьшими потерями пережить предстоящие катаклизмы и приготовиться к более упорядоченной фазе мировой истории, которая обязательно наступит после начинающегося переходного периода.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *